— Какая разница? — девушка разбавила горечь едкой насмешкой. — Это контейнеры. Я о них говорила.
Быстров подумал о кошках, которых радиация превратила в алчущих крови чудовищ, и у него тотчас разыгралось воображение. Вот он, с седыми космами, на полусогнутых ногах, нагой, с прозрачной кожей и налитыми влагой глазными впадинами, в которых перекатываются желтые в крапинку зрачки... На губах язвы, под обломанными ногтями черная кайма. Он крадется вдоль стены, прекрасно ориентируясь во тьме. Он охотится! Вот из-за контейнера появляется мутакот. Кошка движется не спеша и не чуя опасности, с натугой волоча по грязному полу раздувшееся брюхо, набитое помоями. Он прижимается к стене, чувствуя ее шероховатость и не ощущая холода. Когда кошка оказывается на расстоянии прыжка, он отталкивается лопатками и прыгает. Руки впиваются в шею животного. Мутакот издает жалобный писк и умирает. Кричит и он — победно, торжествующе. Потом зубами разрывает горло мутакота и, захлебываясь, глотает горячую кровь. Насытившись, он издает еще один полукрик-полурык и несет добычу в дальний угол зала, где между двумя контейнерами с радиоактивными отходами находится его логово. На подстилке из полуистлевших шкур мутакотов его ждет супруга. Она почти обнажена, остатки комбинезона прикрывают лишь грудь и низ живота. Она расчесывает русые в желтизну волосы и смотрит на него жадно и восхищенно. Он мимоходом треплет ее по щеке, и жена откликается довольным горловым урчанием...
Чур меня, чур!
Быстров посмотрел на Марину, чтобы понять, сколько он отсутствовал в этом мире. Судя по тому, что Лисичкина продолжала зачарованно взирать на контейнеры и поза у нее не претерпела никаких изменений, можно было заключить, что отсутствовал Матвей лишь несколько секунд. А сколько всего успел навоображать!
Пустого...
Потому что им с Мариной излучения и последствий оного можно не опасаться. Только Лисичкина этого пока не знает. Оттого и продолжает плакаться:
— Волосы выпадут. Не хочу! Представляете, какой я буду? Никто не взглянет.
Матвей вынужден был вновь отпустить воображение на свободу и представил свою спасительницу с головой, свободной от золотисто-белокурой растительности. Что правда, то правда, отворотясь не налюбуешься. Быстров в принципе не понимал и не принимал этих модных штучек, когда молодые женщины щеголяли головами, пустыми и гладкими, как коленка. Какое издевательство над естеством! За что их любить — таких? Разве что за душу.
— Не горюйте, все ваше при вас останется, — сказал он, доставая из потайного кармашка пиджака прозрачный пакетик с коричневым порошком. — Это универсальный антидот. Нейтрализует действие любых ядов, в том числе кураре и цианидов. Хорош также в загазованной и зараженной радиацией местности. Так что за волосы, как и за общее состояние организма можете не волноваться. Изготавливают его из задних лапок жуков-водомерок. Между прочим, один грамм этого вещества стоит семьсот тысяч долларов.
— А сколько стоите вы, господин Быстров? — с неожиданной резкостью спросила девушка.
— Я?
— Вы. Не у каждого встречного в кармане такой пакетик имеется!
— Меня ценят, — с достоинством ответствовал Матвей.
— Ах, це-е-нят. Да, конечно, вы же из тех, кого под ружейные залпы хоронят.
— Не накаркайте, — насупился спецагент, вспомнив предупреждение полковника Ухова, что в данном деле конфиденциальность превыше всего. Так что похороны с почестями, как погибшему при выполнении особого задания, ему не грозят. Придется оставаться в живых.
— Боитесь? А я уж подумала, вам сам черт не брат. Ванька-встанька — его бьют, и хоть бы хны. Но сейчас не выйдет, тут останетесь!
Это уже не тихие слезы, это была злая истерика, и ее следовало прекратить. Спецагент испытывал сильное желание применить самый радикальный способ — пощечину. На женщин действует безотказно, тут же вправляет мозги. Или повременить?
— Марина, успокойтесь. Все пройдет, все образуется.
— И я с вами... В этом склепе...
— Молчать! — рявкнул Быстров.
Лисичкина захлебнулась словами. Захлопала глазами, тряхнула головой и прошептала после долгой, томительной паузы:
— Простите. Сама не знаю, что говорю.
Быстров перевел дух. Руки в ход пускать не придется. Это радовало.