Дверь в комнату отдыха замаскировали под деревянную панель облицовки кабинета. Как Матвей и предполагал. Частенько, сидя на совещаниях, он гадал за какой из стенных панелей прячется вход. Оказалось, за второй от окна.
Сейчас дверь-панель была приотворена.
— Быстров?
— Я.
— Заходи.
Матвей направился через огромный кабинет, и каждый его шаг рождал тихое, какое-то скрипучее эхо, осторожно царапающее полированные стены. На пороге «святая святых» он замер. Следовало бы доложить, дескать, явился по вашему приказанию, соблюсти субординацию, а вместо этого стоял как вкопанный и только глаза пучил. Было с чего.
В крохотном помещении не имелось ни паласа, ни холодильника, ни бара с напитками. В этих стенах не предавались неге хотя бы потому, что не на чем. Чуть ли не половину комнатки занимал верстак, заваленный обрезками картона, листами мелованной бумаги, каким-то колющим и режущим инструментом. С одной стороны верстака громоздился винтовой пресс, к противоположному краю были прикручены тиски.
Полковник Ухов стоял у верстака, держа в руке кисть. Его начальственный живот охватывал заляпанный клеем клеенчатый фартук. Больше всего Николай Семенович напоминал сейчас мастерового-сапожника из старых фильмов «про революцию».
— Удивлен?
Матвей даже не ответил, настолько удивился.
— О пенсии мечтаю, — признался Ухов. — Книжки буду переплетать. Ни тебе бандитов с автоматами, ни олигархов с адвокатами. Славно-то как!
— Заждется вас собес, — сказал Быстров, наконец-то обретший голос.
— Это почему?
— Так ведь сами сколько раз говорили: покой нам только снится!
— Это раньше меня Блок написал.
— А еще говорили, что, пока страну от всякой дряни не расчистим, не будет нам ни сна, ни отдыха. Ведь говорили, Николай Семенович?
— Не отказываюсь. Придется попахать. Не государство — авгиевы конюшни, а мы не гераклы. Но мало ли чего в запале не скажешь!
— В запале?
— Ну, не в запале, а для поднятия духа на неизмеримую высоту. Устраивает?
— Не очень.
— Почему?
— Юмора не люблю. Такого.
Николай Семенович взглянул на него серьезно и строго и произнес то, чего спецагент Быстров никак не ожидал:
— Да, глупость сморозил. Вкалывать нам еще и вкалывать. А о пенсии я только мечтаю. Ну должна же быть у человека мечта! Без мечты и жизнь не в жизнь.
«Романтик!» — подумал Матвей. Впрочем, он и сам был идеалистом, иначе не служил бы в отделе № 7 Особого управления МВД РФ. Других людей «семерка» отторгала.
А еще он никак не мог совладать со своими чувствами. Чтобы начальник признал свою неправоту? Где найти такого начальника? Прошу любить и жаловать: Николай Семенович Ухов! Уникальный экземпляр. Ну как такого не любить, не уважать? Права Любаша. Вот он какой, наш Старик!
Полковник повернулся к верстаку, давая понять, что с шутками покончено и откровениями тоже. Мазнул кистью по лежащему на столе переплету, вставил в него книжный блок. Все у него получалось ловко, красиво.
— Как?
Быстров подошел поближе. Портрет Ленина на обложке сиял свежей позолотой.
— Номер тома плохо видно.
Матвей мог бы и промолчать, но лукавить было не в его правилах. Данное обстоятельство, к слову, пагубно сказывалось на его карьере до момента поступления под начало полковника Ухова, зато и прежде и теперь оказывало благотворное действие на состояние души.
— Подправим.
Начальник склонился над верстаком. Из спринцовки вырвалось желтое облачко, припудрило корешок. Пуховкой Старик смахнул лишнее. Там, где были полоски клея, ярче солнца засверкали римские цифры «XXVI».
— Теперь совсем хорошо, — признал Быстров.
Начальство сняло фартук, облачилось в китель, и мастеровой пропал: перед Матвеем был Николай Семенович Ухов, гроза уголовников, коррумпированных чиновников и прочего противоправного элемента.
— Хромого Хому ты лихо раскрутил, — сказал полковник. — Слышал, пострелять пришлось. Сколько на счету?
— Не я их, так они меня. Трое.
— Отчет напиши.
— Так ведь я только приехал!
— Вот садись и пиши. И чтобы со всеми подробностями. Как инструкция диктует. А вообще, молодец.
— Рад стараться!
Матвей вида не показал, но внутри у него все переворачивалось.
Во-первых, его задело многозначительное «слышал» в устах полковника. Это не означало, что Николай Семенович читал газетные статьи и смотрел телерепортажи, в которых комментировалось побоище в Овражске. Вернее, и читал, и смотрел, но этим не ограничивался. Фактов ни на грош, одни эмоции! На самом деле это означало, что недреманное око Ухова следовало за Матвеем до Овражска, побывало там и вернулось обратно. Конечно, учет и контроль, без них никуда. И Ухов был бы плохим оперативником, если бы доверил задание Быстрову и не подстраховался при этом. Даже опытным агентам свойственно ошибаться, оступаться и погибать, а дело страдать не должно. И все же Матвей испытывал неприятное чувство, что где-то рядом с ним присутствует незримый опекун, снабжающий московское начальство информацией о его действиях. Вместе с тем знать все детали происшедшего «опекун» не мог, поэтому Николай Семенович и требовал от подчиненного подробного доклада. Это несколько примиряло Матвея с ситуацией, но в то же время добавляло интенсивности внутреннему бурлению (вот оно — «во-вторых»). Это же сколько часов надо провести за столом, корпя над отчетом о миссии в Овражек? С ума сойти!