Ждать под пальмой счастья было не трудно. Особый, нигде больше не виданный свет помогал. Струился он мягко, приглушенно, образуя над поляной уютный световой храм.
Налетел порыв ветра, заиграл лоснящимися на солнце глянцевыми листьями. Зазвенел серебряный колокольчик, и орех шлепнулся в траву. Макс моментально ухватил его, поднес к лицу. Надо было уходить, бежать отсюда, а ноги не слушались.
— Рафал.
Ринк не ответил. Максим шагнул к другу и резко остановился. Бока пса не вздымались, он вроде и меньше стал, будто наполовину зарылся в землю. Вдруг ринк шевельнулся, но как-то странно, неуклюже. Тело его ушло еще глубже, и тут-то стали заметны клубящиеся под черной шерстью серые черви.
Так Макс еще никогда в жизни не бежал. Бился о ветки, скользил по траве, спотыкался о корни, прыгал по камням, как по столбикам, и мчался, мчался вниз, подальше от страшного места.
Кончился лес. Склон выровнялся. И тут, уже на ровном месте, ступня подвернулась, и Макс со всего разгону рухнул лицом в куст с розовыми цветами.
Болела нога, лицо пылало от знакомства с ветками шиповника, а Макс все лазал на четвереньках, искал оброненный орешек. В траве найти его не было никаких шансов, но Максим все продолжал поиски. А когда отчаялся, ударил ладонью по земле, и вдруг орех выкатился чуть ли не под самый нос. Не обращая внимания на жжение запекшихся царапин, на ноющую ногу, Макс поднес свое счастье к губам и зашептал:
— Хочу, чтобы отец был жив, чтобы он не погиб. Хочу, чтобы его спасли, чтобы всех спасли. Хочу, чтобы завтра же пришла телеграмма о его спасении. Хочу...
Он шептал, повторял свою молитву раз за разом, не останавливаясь. И счастье услышало. Максим и представить себе не мог, что когда-нибудь увидит такое чудо.
Зазвучал хрустальный колокольчик, и серебристый свет заструился над орехом. Понемногу сияние набрало силу и вдруг полыхнуло до самых горизонтов, раскрасив весь мир серебристым светом с голубыми искрами. Любоваться эти сиянием можно было до бесконечности.
Понемногу стихла боль в ноге, перестали печь царапины, чему Макс даже не удивился. Он зачарованно вглядывался в серебристое сияние. Затем спрятал орех в нагрудный карман куртки, тщательно застегнул его и, почти не хромая, зашагал в сторону дороги.
Домой Макс добрался поздним вечером. Щиколотка его во время пути изрядно распухла и потемнела.
В первую очередь Наташа взяла в оборот тело племянника. Забинтовала крепко ногу, обработала тетушкиными мазями царапины на лице, притащила с чердака дедушкины костыли и только потом взялась задушу — принялась расспрашивать Максима. Смерти Рафала не удивилась. Оказывается, ждала ее. Ринки живут, пока играют, а как только наиграются, успокоятся, одряхлеют, так и к жизни становятся равнодушны. Тогда покидают стаю и навсегда засыпают в какой-нибудь глухой чащобе. Религии, согревающей душу в старости, у рогатых псов нет, к смерти они относятся как к заходу солнца, поэтому и в смерть уходят, как в сон. А то, что Рафал решил заснуть возле пальмы счастья, так это понятно.
Что понятно тете Нате, Максим как раз и не понял, хотя и изобразил на всякий случай умное лицо. Да и не мог он сейчас говорить о Рафале, и вовсе не потому, что боялся расплакаться, а как раз напротив: ему было стыдно за то, что никакой жалости к умершему ринку он не испытывал. Понимал: нехорошо это, но ничего не мог с собой поделать. Серебристый свет с голубыми искрами по-прежнему сиял перед глазами, и через этот свет все в мире казалось неважным. Впрочем, не все. Завтрашняя телеграмма — вот что важно.
О самой пальме счастья тетя Ната почему-то не спросила. Если бы она поинтересовалась, чем закончились их поиски, что он попросил у пальмы, Максим не выдержал бы и все ей рассказал. Но она о фелициате не спрашивала, тогда и он решил ничего не говорить, тем более что о своем счастье надо молчать. Ничего, когда завтра придет телеграмма, тогда все поймут, что фелициата — это не сказка, тогда он все и расскажет подробно.
После всех процедур и разговоров, тетка его обняла и подвела к зеркалу. Исцарапанное лицо раскрашено, как у индейца. Нога перебинтована. На костылях шатается, как пьяный робот.
— Ну что, Максик, сходил за счастьем? — спросила тетка, после чего они вдвоем рухнули на диван и умерли от хохота.
Спалось в эту ночь Максиму сладко и больно. Ныла нога, и все-таки до самого утра Макс плыл на волшебном паруснике сквозь серебристый свет.
Утром пришлось ехать в поликлинику. И все время — в очереди, на приеме у хирурга, перелома не обнаружившего, а только растяжение, во время физиотерапевтических процедур — Макс помнил о телеграмме. Представлял, как удивится и обрадуется тетя Ната, как обнимет и закружит его. А он никому и ничего не скажет о фелициате. Пусть все думают, что просто случилось чудо. Не жалко. Только он будет знать, кто виновник волшебства.