Дабы тот познал науку, описав круги и щели.
Упованья и надежды оставляя за вратами,
Сбросьте белые одежды, отягченные грехами.
Вот Харон в ладье шныряет, машет вам веслом железным,
«Ваш круиз — он уверяет, — будет очень интересным».
В пятницу Резанин решил, наконец, протопить баню и как следует попариться.
В этих целях он встал около девяти утра (обычно друзья просыпались не раньше одиннадцати, если исключить день утренней рыбалки), наносил воды в котел и древнюю корытообразную чугунную ванну, что стояла в помывочной, после чего с некоторым трудом растопил каменку, дрова в которой первоначально все не хотели почему-то как следует разгораться, и наколол еще березовых чурбаков, так как по опыту знал, что топить эту баню придется часа три с гаком, периодически подливая воды в выкипающий котел, пока каменка прогреется настолько, что ее можно будет закрыть.
Вообще баня состояла из трех помещений: предбанника (он же раздевалка или веранда), где была расположена небольшая ветхая кушетка, пара стульев на изогнутых ножках и круглый стол с чашками, стаканами и огромным заварочным чайником; помывочной с выходящей в нее топкой каменки и упомянутой ванной и, наконец, парной с самой каменкой, вмонтированным в нее котлом с неплотной крышкой и двухступенчатым полком из почерневших осиновых досок.
Одним словом, баня мало чем отличалась от прочих деревенских бань, но организацией своего пространства (так, кажется, говорят архитекторы) вполне Резанину импонировала: ничего лишнего, никаких тебе бесполезных по большей части изысков: открытых веранд и заплесневелых бассейнов. Впрочем, в качестве последнего вполне могла служить огородная яма, коли кому-то лениво было пробежать тридцать метров до речки, а веранду очень просто было превратить в открытую — достаточно отворить настежь дверь.
Где-то ближе к полудню, когда можно было уже заваривать чай и совершать прочие священнодействия, Алексей сбегал к бабе Люде и предупредил ее, что он с друзьями, вероятнее всего, закончит париться не ранее пяти часов, тогда пусть и приходит (в силу возраста старушка уже не выносила сильного пара, а этому времени баня как раз еще останется горячей, но не жаркой).
Веники Резанин обнаружил на вышке-чердаке над баней заготовленными едва не на год вперед, при этом здесь были, кроме обыкновенных березовых, еще и дубовые, черемуховые, с добавлением веток можжевельника (как париться этой колючей гадостью, Алексей даже представлять не стал) и еще какие-то, которые он определить по виду и запаху не смог.
Запарив пару дубовых и пару березовых веников, Алексей окатил лавку и полок кипятком, побрызгал по углам заранее приготовленным мятным отваром и пошел кричать Скорнякова с Гуриной, которые не замедлили явиться увешанные полотенцами, уже в банных шапочках, с необходимой закуской и выпивкой.
В первый пар пошли все втроем. Поддавать не пришлось — выдержав не более пяти минут, они все вместе дернули в реку и, медленно ползя обратно, решили, что парилку стоит слегка проветрить, чтобы пар был посуше, а пока следует передохнуть. Только Танька еще на несколько минут сбегала погреться, а потом вновь отправилась освежиться на речку, благо погода, как и во все предшествующие дни, такому купанию только благоприятствовала.
Резанин в бане последнее время предпочитал пить чай на травах, а к спиртному в такой ситуации относился отрицательно, Димка же, тот напротив, принадлежал к более распространенной группе банщиков, которые полагают, что «после бани — укради, но выпей». Поэтому, когда он вольготно расположился за столом в предбаннике и махнул пару стаканов ярославской настойки, Алексей уже предвидел, что беседа будет не слишком содержательной и довольно односторонней.
Если в трезвом состоянии Скорняков бывал довольно сносен, хотя, по мнению Резанина, зачастую, и излишне словоохотлив, а точнее, относился к тому типу людей, которые слышат только себя, почему и беседовать с ними сплошное мучение, именно про таких говорят: я ему про Фому, а он мне — про Ерему, то стоило ему принять на грудь, как из него так и начинала переть какая-то глубинная дурь (не путать с глупостью) и упрямое самодовольство. И если дурь у каждого имеется и в ограниченных количествах вполне приемлема, а в застольных беседах даже неизбежна, то самодовольство выносить значительно труднее, ибо всегда приятнее, как справедливо полагал Алексей, когда собеседник кается тебе в собственных пороках и недостатках (помимо того, что в этом зачастую есть доля истины, такие разговоры еще и льстят твоему самолюбию: вот, дескать, не один ты такой лопух), нежели когда он беспрестанно поучает и ставит себя в пример.