Глава 16
Тьма сгущается
«Хотя бы звездочка на небе. Темно и глухо, как в винном подвале; только слышно было, что далеко-далеко вверху, над головою холодный ветер гулял по верхушкам дерев, и деревья, что охмелевшие козацкие головы, разгульно покачивались, шепоча листьями пьяную молвь».
В комнате установилось продолжительное молчание. Было слышно, как хрипло тикают на стене ходики и истерично жужжит под клеенчатым абажуром одинокая муха. Татьяна занималась раскладыванием пасьянса. Костромиров, казалось, дремал, прикрыв глаза и откинувшись на спинку стула, а Резанин отрешенно рассматривал прислоненный к стене под образами пейзаж с Павловским прудом.
Вдруг, будто очнувшись, Игоревич поинтересовался, обращаясь к Алексею:
— Занятная картина. Откуда она у тебя?
Резанину далеко не сразу удалось сбросить с себя странное оцепенение и он недоуменно уставился на Костромирова, явно не понимая, что тот от него хочет. Горислав повторил вопрос.
— Получил в наследство, — отозвался наконец Алексей рассеянно.
Костромиров подошел к пейзажу и с интересом оглядел доску со всех сторон, даже зачем-то ее обнюхав.
— Живопись явно либо конца восемнадцатого, либо начала девятнадцатого века, — заявил он. — Рисунок довольно аляповатый, мазок — чересчур заглажен... мелочная отделка деталей... Ремесленничество. Ага, насколько я понимаю, здесь у нас изображен тот самый роковой водоем. Очень интересно! И подпись... вот те раз! Уж не Архипий ли это Прохоров?
— А что, он разве был художником? — спросила Гурьева. — Ты ничего об этом не говорил.
— Не знаю, — признался Горислав. — В записках Филагрия Павлова упомянуто, что у прадеда его был собственный крепостной художник, но кто это был, Архипка или какой другой дворовый человек, он не пишет.
— Понятно, — Татьяна бросила раскладывать пасьянс и смешала карты. — Между прочим, ты, ихтиолог, упустил во всем этом деле одну маленькую, но существенную деталь.
— Это какую же?
— А вот какую, — ответила Татьяна, — даже если ты прав и павловское чудовище есть не что иное, как здоровенная щука, то все равно совершенно непонятно, откуда она взялась в этом чертовом пруду и почему напала на Лешкиного пращура именно после того, как тот был проклят апухтинским попом! Ведь к тому времени этот монстр был, наверное, уже давно достаточно велик, чтобы утопить взрослого человека, а ты сам говоришь, что помещик каждодневно в том пруду плавал. И что бы зверю не наброситься на него раньше? И, вообще, почему его до этого никто не видел, не поймал, наконец?
— Ну, об этом нам остается только гадать, — сказал Костромиров. — Хотя, ты все-таки учитывай, что это рыба, а ни гиппопотам! Щуку не так просто поймать, а, тем более, увидеть. Даже гигантскую. Животное скрытное. А почему не напала раньше? Так кто ее знает. Может, жор случился, а может, как раз к тому моменту рыбы в пруду стало не хватать для нормального питания растущего организма. А может, и специально кто-нибудь ее в пруд запустил. Лев Аркадьевич-то особенной любовью не пользовался, недоброжелателей у него, судя по всему, хватало.
— И тут вот еще какой примечательный момент, — продолжил он, — из записок все того же Филагрия Павлова явствует, что сын его прадеда — Василий, тот, который помешался из-за самоубийства Лизаветы, был, в отличие от батюшки, человек ученый — закончил Московский университет кандидатом по естественному факультету, а незадолго перед тем вернулся с Байкала, куда ездил по поручению Императорского общества испытателей природы для изучения тамошней водной фауны, и привез оттуда довольно обширную коллекцию этой самой фауны, в том числе, и живые экземпляры... Но, повторяю, все это лишь из области догадок, правды нам уже никогда не узнать.
— Ладно. Не узнать, так не узнать, — зевая, сказала Гурьева, — а не пора ли нам на покой? Не видите, сколько времени? Половина первого ночи! Лично я отправляюсь спать на веранду, а вы, как хотите, можете до утра продолжать свои историко-ихтиологические экскурсы.
Все поднялись из-за стола. Костромиров решил податься на печь, а Алексей, помявшись, сказал, что ему в голову пришли кое-какие мысли, которые стоит записать, пока не забылись, поэтому он пойдет в баню и там поработает; дескать, тогда он никому не помешает.
Татьяна понимающе усмехнулась и, проходя мимо него, шепнула на ухо: «Не вздумай ночью меня разбудить!».
Уже у двери Резанин неожиданно обернулся к Костромирову и сказал: