Как и предсказывал Горислав, Резанин проспал ажно до половины одиннадцатого, время для «охоты» было упущено. Зато проснулся Алексей заметно отдохнувшим и повеселевшим. Бодро поплескавшись под рукомойником и с удовольствием выпив кофе, он вытащил во двор старенькую раскладушку и растянулся на ней, блаженно жмурясь на яркую синь неба с редкими, похожими на пуховые комочки облаками. Татьяна пристроилась рядом, на сложенном вдвое покрывале, и время от времени, отрываясь от какого-то журнала, ласково и чуть пренебрежительно ерошила ему рукой волосы; со стороны могло показаться, что она ищет у него в голове насекомых.
Костромиров же после завтрака снова принялся остервенело колоть дрова, вероятно, — для моциона. Получалось у него это весьма ловко, так что уже скоро под пристроенным к бане открытым навесом не осталось ни одного березового или ольхового чурбака, а в дровяном сарае высилась внушительных размеров поленница.
Покончив с дровами, он трусцой побежал к реке, на ходу стягивая с себя пропитанную потом футболку.
Примерно через час Горислав, вытирая мокрые волосы полотенцем, подошел к отдыхающим и небрежно спросил Алексея:
— Я там за забором, около кустов, нашел разбитую бутылку... Ты выкинул?
Резанин приподнял голову с раскладушки и озабоченно наморщил лоб, силясь что-то припомнить:
— Не знаю... Ну, нашел. Что с того?
— А то, что она почему-то измазана в крови.
— Ах, эту! Конечно! Я ее вчера утром нашел возле бани. Наверное, Димка спьяну разбил и порезался. А ты, доцент, что подумал? — ухмыльнулся он. — Я тебе, Тань, — продолжил он, обернувшись к Гурьевой, — не стал ничего говорить. Что б раньше времени не расстраивать, — мало ли что... Мы ж тогда еще не знали, куда подевался этот варнак.
Костромиров внимательно посмотрел на Алексея, молча кивнул и, развернувшись, скрылся в доме. Когда бы Резанин или Гурьева последовали за ним, то немало удивились бы, увидев, как Игоревич шарит по карманам висящих в сенях курток, плащей и ватников.
Зайдя в комнату, он взял стоявшие около гобца резиновые сапоги и, осмотрев подошвы, поставил обратно.
После всех этих странных действий и манипуляций Костромиров лег на топчан и так и пролежал недвижно до самого обеда, бесстрастно наблюдая за огромным черным с желтыми крапинками на брюшке пауком, кропотливо оплетающим тенетами пространство между комодом и потолочной матицей.
За столом он почти все время сосредоточенно молчал, реагируя на Танькину болтовню неопределенными междометиями. Только один раз неожиданно спросил Резанина:
— Ты на Павловский пруд ходил сегодня?
— Нет, — ответил тот удивленно, — когда бы?
— Ну, утром, например, — уточнил Игоревич.
— Да, говорю ж, не ходил! — несколько раздраженно повторил Алексей. — Что я, одурел, что ли? На кой ляд я туда один попрусь? Ты, Слав, какой-то странный сегодня!
Как только солнце стало заваливаться на запад, мужчины принялись готовиться к предстоящей охоте. В леднике сохранился изрядный кусок свинины, который берегли для завтрашних шашлыков, правда, без всякой крови, поэтому Костромиров сбрызнул его растительным маслом и обильно посолил. «Любая рыба от вкуса соли просто тащится», — пояснил он, засовывая мясо в полиэтиленовый пакет. Резанин принес из горницы сбереженную покойной бабкой Прасковьей двустволку и коробку с картечью; Игоревич проверил ружье, убедился, что в чистке оно не нуждается, и зарядил оба ствола; оставшиеся патроны он рассовал по карманам куртки. В горнице же обнаружился целый набор разного вида жерлиц, одной из которых Костромиров и решил воспользоваться, но, конечно, не для ловли, а лишь для приманки, придумав прикрутить к толстой леске, почти у самого поводка пробковый поплавок, чтобы насаженное на крючок мясо не ложилось на дно.
— У тебя нож какой-нибудь приличный, типа охотничьего, есть? — поинтересовался он у Алексея перед выходом.
Тот только развел руками. От предложенного Гурьевой столового тесака Горислав с пренебрежением отказался.
Как вышли за калитку, Костромиров пропустил Алексея вперед — показывать дорогу. Обогнув густой березняк и стараясь держаться края косогора, где трава была пониже, Резанин быстро довел друга до густых зарослей сивого тальника, за которыми скрывался поросший жгучей крапивой и пахучим быльником перелаз, а за ним — поляна и Павлов пруд.
С востока уже неслышно подкрадывался вечер; багровое солнце на другом конце горизонта спустилось почти к самому лесу, и из низин и оврагов потянуло сыростью. Резанин уверенно пробирался сквозь высокую осоку, стараясь держаться примятой травы, но все же, время от времени чертыхался, спотыкаясь о невидимые под ней кочки. Костромиров двигался за ним легким, почти неслышным шагом, то и дело внимательно и настороженно посматривая вокруг.