Вскоре почва стала пружинить у них под ногами; в следах с громким всхлюпом проступала вода, а осока уступила место не менее густо разросшемуся рогозу и татарскому сабельнику. Наконец травяные джунгли расступились, и перед ними открылась узкая полоска топкого берега и зеленая гладь заболоченного пруда.
— Вот здесь мы его и видели, — удовлетворенно сказал Алексей, — то самое место.
Осмотревшись, Костромиров с облегчением вздохнул и, потыкав в сфагнум сломленным по дороге ивовым прутом, покачал головой:
— Ближе не подойти, провалимся к чертовой бабушке!
— Все предусмотрено, — ответил Алексей. — Вон в тех кустах, что за тобой, должны быть доски, — и, увидев, что Горислав собирается лезть в кусты, остановил его: — Подожди, я сам достану.
Раздвинув гибкие ветви лозняка, Алексей шагнул в зеленые заросли, нагнулся и вдруг, взмахнув руками, со сдавленным криком резко отшатнулся назад, не смог удержать равновесия и грузно упал прямо в небольшую бочажину с темной водой.
Быстро схватив друга за руку и подсобив подняться, Горислав слегка отстранил его от кустарника, а сам решительно нырнул в густую листву; сделав один шаг, он остановился: прямо перед ним, поперек сваленных вместе почерневших досок, ничком лежало тело обнаженного мужчины.
Подойдя ближе и осторожно перевернув тело на спину, Костромиров увидел покрытое подсохшей коркой крови лицо и глубокую колотую рану, зияющую на левой стороне груди, прямо под сердцем.
Сзади послышалось прерывистое дыхание Резанина. Не оборачиваясь, Игоревич спросил:
— Скорняков?
— Он! — охрипшим голосом ответил Алексей.
— Этого я и боялся, — тяжело вздохнул Костромиров.
Глава 18
Канун престольного праздника
«Люблю я смрад земных утех,
Когда в устах к Тебе моленья —
Люблю я зло, люблю я грех,
Люблю я дерзость преступления».
— С ума посходили! Это не может быть Димка! — кричала Татьяна, вцепившись мертвой хваткой в край дубовой столешницы. — Это не он! Кто-то другой! Димка, вообще, сейчас в Москве!
— Это Скорняков, — безжизненным голосом ответил бледный как смерть Резанин. Он, сгорбившись, сидел на топчане и, прикрыв глаза, беспрестанно массировал себе виски дрожащими пальцами.
Костромиров расхаживал по комнате, куря трубку и мрачно поглядывая то на Гурьеву, то на Алексея. Густые клубы табачного дыма стелились за ним, как за набирающим скорость пароходом.
— Как это возможно?! — Татьяна обратила мокрое от слез лицо к Гориславу, словно надеясь, что он сейчас все объяснит и даже опровергнет нелепую весть о смерти Димки.
Игоревич молча остановился напротив нее, пожал плечами и опять принялся вышагивать взад-вперед по скрипучим половицам.
Некоторое время установившееся тягостное молчание нарушали только судорожные всхлипывания Татьяны да скрип шагов Костромирова. Наконец Резанин произнес, ни к кому особенно не обращаясь:
— Надо бы тело оттуда унести... там выдры могут быть всякие... крысы водяные...
Гурьева разразилась в ответ громкими судорожными рыданиями. Игоревич сморщился, как от зубной боли и, откашлявшись, сказал:
— Трогать ничего не будем. Завтра с утра придется ментов вызывать. Это ж, похоже, убийство...
— Не говори ерунды, — все таким же тусклым голосом отозвался Алексей. — Какое убийство? Кто здесь его мог убить? Бабка Люда?
— Ну, рану-то ты видел, — возразил ему Костромиров, — или полагаешь, что он сам мог...
— Вот именно, — ответил Резанин, украдкой глянув на Татьяну.
Та испуганно вздрогнула, хотела что-то сказать, но только опять принялась всхлипывать.
— Интересная версия, — слегка усмехнулся Игоревич. — Даже перспективная... Только, вот, факты... С фактами она никак не состыкуется и даже прямо им противоречит.
— Какие еще факты?! — выйдя наконец из ступора, раздраженно бросил Алексей. — Опять твой индуктивный метод?!
— Логика, дорогой друг, простая логика! — откликнулся Костромиров и, обернувшись к Гурьевой, добавил: — Тань, ну прекращай, пожалуйста, рыдать! Что ты, как восточная плакальщица, в самом деле... Все мы смертны.
Эта тирада вызвала новый поток слез и рыданий, так что Горислав, махнув рукой, только еще сильней задымил трубкой.