Мотя слушал это с непонятным ему самому раздражением против Доркона. Но разбираться в своих чувствах не стал, а положил диск на квадратную панель вводного устройства и нажал кнопку.
— Слушайте, Катя! А я попробую уловить музыку текста и по выражению вашего лица понять, что именно в каждый данный момент происходит с Дафнисом и Хлоей. Я использую метод Гамлета, когда он в театре следил за лицом короля.
И, немного рисуясь, добавил:
— Я вообще-то люблю английский язык времен Шекспира, а вот с музыкой русского пока не знаком.
Так Моте удалось, совершенно не смущая простодушия Кати, получить возможность неотрывно смотреть ей в лицо и наслаждаться пластикой ее губ, щек, бровей, видеть блеск ее глаз и по искренней мимике ощущать движения ее души.
Если бы Мотя знал русский язык, он бы понял, что Козаков начал не с текста Лонга, а предпослал ему введение, где привел примеры влияния великого романа на современную литературу. И, в частности, вспомнил стихотворение Дмитрия Кедрина «Цветок»:
Зато Катя, впервые услышавшая стихотворение известного поэта, с удивлением отметила про себя, что именно в этот момент с куста жасмина прямо на морду лежавшего под ним пса упал самый крупный из цветков, тот самый, желтые бусинки на концах тычинок которого она рассматривала в первые мгновения своего разговора с Мотей...
Но ничего этого Мотя, конечно, не знал. Он просто слушал и смотрел на Катю.
И показалось ему, что незнакомая речь и вправду звучит как музыка, мелодии ее сплетаются из звуков, каждый из которых не имел никакого смысла, но их последовательность образовывала какой-то завораживающий код, проявлявший в душе ответные звуки неведомых струн и все это действо — чтение Козакова, реакция на него Кати, восприятие им, Мотей, этой реакции — создавали здесь и сейчас какую-то особую зону отражений в неких духовных зеркалах, в которой само время перестало течь унылой струей Стикса, а вдруг взбурлило пафосской пеной, да так и застыло в искрящихся переплетениях пленок мириадов пузырей и пузырьков...
Но вдруг один из этих пузырьков... Нет, не лопнул, а наоборот — невероятно раздулся, поглотив все остальные! Длилось это один миг, после чего река Харона снова заструила свой поток, солнце вернулось на небо, зашелестели в вышине березы, тень от крупного воробья лучом черного прожектора растворила на мгновение в своей черноте и плеер, и стопку дисков, и тревожно, по-комариному запищали мелкие пчелы на цветах...
Неожиданно из кустов жасмина послышались странные звуки — то ли детский плач, то ли старушечьи причитания, то ли звериный вой!
Мотя напрягся, вспомнив о волчице, но Катя, которая, как оказалось, вовсе не ощутила ничего необычного, улыбнулась и, в свою очередь устраивая Моте экзамен, спросила на староанглийском:
— Ну, ты понял, что сейчас происходит в мире Дафниса и Хлои? Нет? А он — понял!
И Катя указала Моте на то место, где под кустами, у основания ствола березы, лежал пес — не большой, но и не крохотный, явный местный «дворянин» с большой примесью терьера в своем генофонде. Большие его уши наполовину встали, черная пуговка носа нервно подрагивала, а влажные выразительные глаза смотрели с надеждой и нежностью на Катю.
Мотя от неожиданности того, что Катя перешла на английский язык елизаветинских времен и сказала ему «Ты», смутился и заговорил не с Катей, а с псом:
— Ты кто, пес?
Пес посмотрел на Мотю и, как будто в чем-то провинился, опустил глаза. За него ответила Катя. Она отнесла смущение Моти к тому, что он не понял ее шутки, а потому говорила уже на современном английском:
— Он тут давно лежит, Еще когда вы только шли по дороге, я его приметила. А как он слушает замечательно! Уши поднял, нос навострил и буквально ни звука не пропускает — я же вижу! И знаешь, на каких словах он вдруг заволновался?
— Конечно, нет! — ответил Мотя. — Откуда же мне знать?
— Так вот, слушай! — торжествующе произнесла Катя, — он не мог стерпеть унижения Дафниса, когда его упрекнули в бедности — «беден настолько, что пса не прокормит». И, насколько я смогла понять, — фантазировала Катя, — он хотел сказать обидчику, что если хозяин попадает в беду, верный пес прокормит и себя, и хозяина. И, мол, в этом случае пусть обидчик знает — верный пес хорошего хозяина в беде не оставит, даже если придется расстаться со своим добрым именем честной собаки и использовать для этого кладовые и курятник обидчика, не пожелавшего добровольно помочь хозяину...