В городе сначала было очень трудно — там был помечен каждый угол, каждое дерево, местные псы, объединенные в стаи, не желали терпеть пришельца. Сколько раз, видя оскаленную морду хозяина удобной лежки где-нибудь за гаражами или в подвале каких-то развалин, пес думал: «Ну, вот и все, клятву свою я выполнил — служил ей до конца своих дней...» Но ему везло — он всегда выходил победителем, и хотя тело покрывалось шрамами, он только крепче стоял на земле.
И наконец добился своего — отвоевал щель между заборами парковки и гимназической баскетбольной площадки. И теперь каждый день видел ее — она спешила в гимназию к первому уроку, и он провожал ее взглядом до входной двери. Близко подходить было нельзя — за гимназический забор не пускали не только бродячих собак, но даже и людей, если они не были родителями учеников или приглашенными по какому-то поводу лицами.
Вечером, когда она выходила из гимназических ворот, он сопровождал ее до пансиона, где она жила. И эти пять минут прогулки по еще людной улице были и его добровольной службой, и наградой за нее одновременно. Он и охранял Катю, и любовался ею, ее упругой походкой и гордой посадкой головы. Единственное, чего он не позволял себе — это встретиться с ней взглядом. Такое случалось, но очень редко, и он всегда испытывал почти тот же щенячий восторг, как и при своем преображении в жасминовых кустах.
Скоро, однако, жизнь его снова изменилась. Настало лето, занятия в гимназии прекратились, и Катя перестала по утрам посещать своих «оболтусов». Но, к великой радости пса, она никуда не уехала, а осталась здесь же, устроившись экскурсоводом в местную туристическую компанию.
И теперь пес, не беспокоимый шумливыми гимназистами, долго спал по утрам, а днем бегал в порт встречать паромы, приходившие из Пирея, Салоник, Лемноса, Самоса и привозившие в город туристов, среди которых встречались и русские группы. Их-то он и ждал с нетерпением! Ведь к ним всегда приходил кто-то из экскурсоводов (и чаще всего именно Катя) и начиналось духовное пиршество!
Он видел Катю, слышал музыку русского языка, узнавал новости и расширял свой словарный запас. Ведь теперь ему стало доступно знание не только полученное из собственного жизненного опыта, но и услышанное от людей. И жажда этого знания оказалась и сладостной и томящей.
Скоро в порту к нему привыкли. Катя теперь считала его своим другом, и, ожидая окончания швартовки очередного парома, дружески трепала его за уши и угощала специально для него принесенным кусочком сыра.
Из-за своей необыкновенной привязанности к туристам он стал даже одной из достопримечательностей острова. (Это, между прочим, полностью решило его проблемы с пропитанием. Теперь он всегда был сыт, а в нычках лежали не сухие кости, а специально изготовленные питательные концентраты в форме костей, которыми его награждали туристы).
Еще в порту отправления экскурсоводы (как правило, российские студенты, подрабатывающие летом в туристических фирмах) интриговали свои группы тем, что на Лесбосе паром обязательно придет встречать замечательный серый терьер, который понимает по-русски и будет сопровождать группу по всему маршруту. И если у кого-то возникнут вопросы, требующие однозначного ответа, то можно не отвлекать экскурсовода, а спросить у Камо (так интерпретировались те звуки, которые он, вместо лая или урчания, использовал как свою визитную карточку).
Разумеется, труд Камо должен быть оплачен отдельно, для чего у экскурсовода были подготовлены специальные собачьи деликатесы, продававшиеся туристам тут же на пароме с хорошей для экскурсоводов рентабельностью.
Камо, утверждали экскурсоводы, знал о Лесбосе и его истории все, включая высоты местных гор и даты смены правящих режимов и династий. К огромному удивлению туристов это оказывалось чистой правдой. На любой правильно сформулированный вопрос Камо либо кивал, либо отрицательно мотал головой.
Сам Камо, однако, больше любил не отвечать на вопросы экскурсантов, а слушать толковых экскурсоводов или туристов, среди которых встречались люди разные — от «почти малиновых пиджаков» с их вечным «Во, бля, дают!» до филологических гурманов, обсуждавших между собой тонкости сюжета романа Стратиса Миривилиса «Учительница с золотыми глазами». Но и они бывали поражены тем, что Камо знал не только то, что на доме писателя в Сикамии установлена мемориальная доска, но даже то, как она сориентирована по сторонам горизонта!