Все его мысли снова вернулись к Кате. Он почувствовал, что теперь должен принять важное решение.
И вот именно тогда, когда Мотя, наконец, обрел новый душевный строй, в котором Катя стала устойчивым символом и наградой за успехи в его постижении себя и мира, и когда он был готов продолжить столь рискованно-стремительно начавшееся между ними сближение в надежде достичь гармонии не только духовной, но и телесной, судьба поставила его перед новым выбором.
Мотя получил предложение из американского Юго-Западного исследовательского института (SwRI, г. Боулдер, Колорадо) от доктора Алана Стерна приехать к нему и поработать «над заявленной мистером Мордехаем Вануну проблемой эвереттической астрологии».
Доктора Стерна она очень заинтересовала в связи с его собственными исследовательскими проектами, которые финансировались НАСА.
Размышляя над этим совершенно неожиданным предложением, Мотя и представить себе не мог, насколько важным является его выбор — согласиться или отклонить предложение Стерна — и для его собственной судьбы, и для судьбы эвереттической астрологии, которой он случайно посвятил один дождливый вечер, написав и разместив в Сети ту небольшую статью...
Глава IV. Признание
Если бы я был живописец и хотел изобразить на полотне Филимона и Бавкиду, я бы никогда не избрал другого оригинала, кроме них.
Размышляя о полученном предложении, Мотя сначала хотел решительно отказаться. Поблагодарить, конечно, это для него большая честь, но ни юридически, ни по сути претендовать на работу в НАСА Мотя не мог. Юридически потому, что в моливосском приюте он отработал только половину срока — один из двух семестров стажировки. А по сути — какой из него исследователь в области эверетгической астрологии, когда он даже квантовую историю толком никогда не изучал!
Да и как он посмотрел бы в глаза Доркону, который был столь приветлив к нему, и как он мог оставить «своих козочек», уже привыкших к ежедневным встречам с ним и ждущих от него новых рассказов и новых походов! И, самое главное, как он оставил бы Катю, возвращение к общению с которой стало теперь целью его жизни?
Однако отказаться решительно он не смог — понимал, что такие предложения тоже бывают совсем не часто (он вообще впервые оказался замеченным с высоты такого научного Олимпа, как НАСА!)
И снова тоска одолела его. Не знал он, на что решиться, что делать? Глядя вокруг, он думал: «Как весело скачут козлята, а я сижу недвижим!»
Между тем лето уже клонилось к осени, и скоро никакого выбора у Моти не будет — в первый понедельник третьей недели сентября начнется новый учебный год, и всякие планы о перемене места нужно будет оставить...
И тут случай снова вмешался в его судьбу. Выйдя однажды из дверей приюта вместе с группой своих воспитанниц, чтобы отправиться на песчаный пляж Эфталу, Мотя увидел туристический автобус, который привез туристов из Митилен. Вообще-то, это не было большой редкостью — «Дом учительницы с золотыми глазами» значился во всех туристических справочниках, и любопытные взгляды туристов были привычны его обитателям. Но на этот раз Мотя почувствовал, что сердце выскочить хочет и тает душа — у автобуса стояла Катя!
Оказалось, что заболел гид, который обычно возил эту экскурсию, и Катя согласилась его заменить. Конечно, она помнила, что именно в этом приюте работал Мотя, но думала, что он на каникулы уехал домой, и совершенно не надеялась его встретить.
Память о той сикамийской встрече на вилле Доркона жила в Катиной душе как в оранжерее — в тепле и покое, но обращалась к ней Катя нечасто. Образ черноволосого красавца, с которым вдвоем они преобразили Камо, стал для нее чем-то абстрактным. Так же как абстрактными были уже и хранившиеся в той же оранжерее образы теплых рук Деда Мороза, подарившего когда-то ей куклу, улыбки детдомовской мамы, целовавшей ее перед сном, и беззащитных, но бездонной глубины глаз старого музыканта, которому она принесла розу на концерте в консерватории.
Но все эти абстракции относились для Кати к таким ценностям, потеря которых делала ее существование духовно нищенским и совершенно никчемным.
И вот вдруг образ из душевной оранжереи воплотился в живого человека, только что живо объяснявшего что-то бойкой девчушке, вышедшей вместе с ним и подружками из двери приюта, а сейчас застывшего как соляной столб и смотрящего на нее волшебным взглядом, будто исходящим с фаюмского портрета.