— Я так и думала, шо это вы, Андрей Владимирович, спасете меня, так и думала!
— Ты нормально себя чувствуешь, Олеся? — спросил я.
В небольшой комнатушке с зелеными стенами на бетонном полу лежал грязный матрас; вонь стояла невыносимая. Дубленка распахнулась, под ней был черный свитер, вернее, то, что от него осталось.
— Он надо мной измывался, прямо гад самый настоящий! Сказал, шо я должна уехать с ним, или убьет, как Таню... — Она заплакала.
— Ну-ну, успокойся, все нормально, пойдем отсюда. — Я обнял ее за плечи, вывел из комнаты. — А где он?
— Та туточки где-то... Все шастал ко мне, угрожал и насиловал... Прямо скотина, а не человек...
Я передернул затвор пистолета, хоть и знал, что мои благодетели предприняли какие-то меры. Но какие? Я вышел из помещения, толкнул соседнюю дверь — закрыто. Прошел дальше, толкнул следующую — она поддалась. Олеся шла за мной, положив ладонь на мое плечо, чтобы не потеряться. Луч фонарика осветил еще одно бетонное помещение и Ковальчука, сидящего на полу. Он громко храпел, а помещение заполнял едкий запах блевотины. Рядом валялись две пустые бутылки из-под водки. Рука бригадира была прикована наручниками к холодной трубе отопления. Да откуда здесь будет тепло?
— Это вы его?..
— Я, я...
А что еще можно было сказать? Не нравилось мне все это. Вот уж не думал, что придется чужие заслуги себе присваивать! А по-другому не получается.
— Напился, скотина! — истерично закричала Олеся.
Пришлось удерживать ее, не то мирно спящему в собственной блевотине Ковальчуку не поздоровилось бы. Она очень хотела, чтобы его морда была похожа на ее лицо, разукрашенное синяками и ссадинами. А еще она хотела сделать омлет из кое-каких его органов, пришлось силой удерживать разъяренную девицу.
Но вот что меня смутило — часы «Роллекс» на руке Ковальчука. Часы покойного Бородулина. Зачем он их нацепил? Чтобы подчеркнуть свою причастность к убийству банкира? Или его напоили и часы надели, чтобы у Габриляна сомнений не было? А какие тут сомнения? Показания Олеси в этой ситуации решают все. Звонил он ей? Звонил. Привез сюда? Привез. Наверное, и «Москвич» стоит где-то неподалеку. Угрожал, насиловал? Даже если будет клясться, что нет, кто ж ему поверит?
— Спокойно, Олеся, все нормально, — сказал я, поглаживая девушку по плечу. — Значит, он тебя похитил?
— Сказал, что надо поехать на новый объект, привез сюда и стал измываться, гадина! Говорил, что будет то же, что и с Танькой...
Она зарыдала, пришлось обнять девушку.
— Олеся, ты знаешь, где мы находимся? Что за район?
— Та откуда ж я знаю? Мы ехали-ехали...
Я тоже не знал. Достал свой сотовый, позвонил Габри-ляну. К счастью, он был на рабочем месте.
— Привет, Карен. Тут у меня есть и Олеся Митькина, и Ковальчук. Приезжай, все остальное они тебе сами расскажут. Правда, Ковальчук в отключке, не думаю, что он придет в себя раньше утра.
— Что?! Как?! — заорал Карен.
— Приезжай, сам увидишь.
— Куда?!
А куда, я и сам не знал.
— Погоди, я не смотрел на названия улиц, разберусь — перезвоню.
Я крепко взял Олесю под руку и повел к своей машине. Мы выехали со двора, и вскоре я остановился у грязной таблички «Улица Кондрашова». Я бы не хотел, чтобы моим именем назвали такую унылую улицу. Перезвонил Габриляну и повернул обратно. Во дворе безжизненного предприятия остановил машину, повернулся к Олесе.
— Он знал, что ты встречалась вчера со мной?
— А то ж не знал! Следил за мной, зараза.
— Утром приказал приехать... ты ничего странного не почувствовала?
— Да что ж тут чувствовать? Он начальник, сказал, значит, надо. Что ж я могу тута сделать?
— Привез сюда, и что?
— Насиловал меня! Сказал, что должна исчезнуть вместе с ним. Он такое вытворял!..
— В извращенной форме?
— Та я даже сказать вам не могу. Убила бы скота!
— Не волнуйся, Олеся, он за все заплатит. Что еще он говорил?
— Что убьет, как и Таньку! И все хлестал водку из горлышка прямо и надо мной измывался!
— Что еще?
— Я сказала, что сделаю все, только пусть не трогает меня. Но он нажрался до потери памяти, сказал, что еще придет и... и все. Больше не пришел. А я сидела и не знала, что и думать...
Она снова заплакала, я обнял ее, гладил рыжие волосы в ожидании Габриляна. И, как ни странно, чувствовал жалость к суровому пану Ковальчуку. Крепко влип мужик.