В комнату решительно вошли два плечистых парня, за ними виднелась испуганная секретарь. Испуганная, она выглядела еще симпатичнее. А может, потому, что стояла и я мог наслаждаться видом ее длинных ног, обтянутых синими джинсиками.
— Матвей Матвеевич? — спросил один из парней.
— Спокойно, ребята, — сказал я охранникам. — Маколей один дома и хочет поговорить без свидетелей. Верно, Калкин?
Девушка не выдержала и захихикала.
— Пошла вон, дура! — заорал шеф, вскакивая с кресла. Наступил на какую-то безделушку, поскользнулся, взмахнул руками, удерживая равновесие.
— Матвей Матвеевич... — пробормотал второй страж порядка, едва удерживаясь от смеха.
— Вон, я сказал, все! Закройте дверь!
Дверь закрылась, в кабинете снова были только мы.
— Деньги хочешь? — спросил Калкин.
— Нет.
— А что?
Снова зазвонил телефон. Хозяин кабинета бросил на него быстрый взляд и снова уставился на меня.
— Возьмите трубку, это очень важно.
Он взял трубку, с опаской поднес ее к уху.
— Да, я... Вы что, издеваетесь?! Меня уже вызывают по этому делу в ФСБ! Никому я не способствовал! Я журналист! Перфильев? Дает показания?.. Да не помогал я преступ... Не надо принудительно. Я приеду, господин следователь, приеду сам. — Он тяжело плюхнулся в кресло, уставился на меня. Теперь в его глазах и ненависти не было, только страх. — Ты организовал эту вакханалию, Корнилов?
— Нет. События можно интерпретировать по-разному. Перфильев — особо опасный преступник, ты печатал статьи, написанные под его диктовку. За деньги. Это сотрудничество или пособничество? А что скажут коллеги? Десятки журналистов живут в квартирах, построенных моим отцом. И вполне довольны.
— Я согласен, — выдохнул он. — Говори, Корнилов.
— Ничего особенного. Были три подлые статейки. С завтрашнего дня ты опубликуешь три хвалебных репортажа о фирме отца. Вначале извинишься, а потом опубликуешь. Каждая — на полосу.
— На полосу! — простонал он.
— А внизу — реклама, адреса продаваемых квартир, телефоны. Три дня подряд, три полосы. Я не обижусь, если они будут выдержаны в духе советских репортажей с ударных комсомольских строек. Доброе слово и кошке приятно. И — никакого иска.
— Но у меня нет материала для статей!
— Это твои проблемы.
— Хорошо. И ты прекращаешь охоту на меня?
— С налоговиками сам разбирайся, они мне неподконтрольны.
— А ФСБ, прокуратура?
— Тоже. Но если будут приличные статьи — что-нибудь придумаю. Попрошу коллег не свирепствовать. И вот еще что. Государство научило меня многим премудростям, в том числе и распознавать шпильки, которые несознательные граждане втыкали в задницу советской власти. Так что шпильки в задницу моего отца я распознаю без проблем. Всего доброго, Калкин. Извини за несдержанность.
Я вышел из кабинета, оперся локтем о стол секретаря. Думаете, она испуганно отшатнулась? Напротив, придвинула ко мне симпатичную мордашку и тихо спросила:
— Ты зачем хулиганил, Корнилов?
— Уже известно, кто я?
— А то нет! Слушай, про тебя тут говорили. Редактор криминального отдела не хотел, чтобы на твоего отца наезжали, — торопливо зашептала она. — Но Матвей Матвеич не послушал. Редактор расстроился, потом сказал мне, что у твоего отца есть сын...
— Надо же! — удивился я. — Кто бы мог подумать.
— Кагэбэшник, сыщик, и вообще — крутой парень. Так это ты и есть, да?
— Ну какой я крутой? Сама посмотри — нормальный. Красивые девушки из меня вообще веревки вьют.
— Прям-таки веревки?
— Можешь убедиться сама. Не возражаешь, если я тебе позвоню? Кстати, а как тебя...
— Маша! — заорал из кабинета Калкин.
— Понял, — сказал я. — Ну так что?
Она улыбнулась, согласно кивнула и побежала в кабинет. Наверное — наводить порядок. А я пошел клифту, надеясь, что стол поднимать он Машу не заставит. Хорошая девчушка, лет восемнадцать ей, наверное, в институт не поступила, вот и коротает год в секретарях. Ну а я что — старый для восемнадцатилетней девчонки?
— Ну и какие дела? — спросил Сырник, когда я сел в его «копейку».
— Договорился. Все сделает, как надо.
— Морду набил?
— Нет, просто стол опрокинул. Завтра, надеюсь, поедем к отцу с номером газеты. Он нас обедом угостит.
— Лучше б денег подкинул.
— Подкинет, но я не возьму.