— Я тогда тоже.
— Попробуй только — уволю на хрен! У нас свои отношения, а ты свою работу честно сделал. Имеешь право купить дочкам... ну, что им нужно.
День был солнечный и морозный, но уже чувствовалось приближение весны. Во мне она вовсю бурлила после встречи с Машей. И думал я уже о том, как займусь покупкой новой машины, а потом позвоню девчушке... Приятные были мысли. «Копейка» мчалась по Садовому кольцу в сторону Кутузовского проспекта, и за нами никто не следил. Красота!
— И все-таки я не понимаю, как Михасев мог допустить такое? — сказал Сырник. — Он же хозяин!
— Михасев занимался в Конторе финансами, кстати, Буткин был его заместителем. А Перфильев — оперативник, воевал в Афгане, квартировал в Таджикистане, отсюда и связи с наркодельцами. Он их знал по долгу службы, но не про всех докладывал. Сдавал конкурентов, а свои платили. Но по хозяйству он — ноль, а в бизнесе главное — хозяйство, финансы, отчетность, расходы, доходы, проводка денег. Поэтому и поставил генеральным директором Михасева. Но руководил всем он.
— Если такой умный, на хрена ему было затевать убийство?
— Это особая статья. Он оперативник, привык действовать. А тут кинули, как лоха. Прокрутили его бабки, заработанные, кстати, с риском, и швырнули их обратно, а навар оставили себе. Такое не прощается. Иначе — будет повторяться. И он взял в оборот Олесю. Она причастна к этому, она была любовницей Михасева, Буткина, Хачонкина и Бородулина. Манипулировать ею — одно удовольствие для опытного оперативника. А когда Михасев задергался, его просто изолировали. Теперь я думаю, что Бородулина убили не просто для того, чтобы подставить Хачонкина. Это был сигнал Шарвару, мол, следующим будешь ты. Узнаю почерк коллег.
— Достали меня твои коллеги! — пробурчал Сырник.
Он остановил машину возле нашего супермаркета, но заходить ко мне, чтобы отметить завершение этого дела, не собирался.
— Поеду домой. Жена злится, да ты сам слышал утром, когда я говорил с ней. Поеду...
— Завтра в десять жду тебя дома. И привет Анжелике, — сказал я.
— Ты чего мелешь?
Я хлопнул его по плечу и вышел из машины. Наклонился к открытой дверце и сказал:
— А я передам привет Борьке.
Сырник усмехнулся, захлопнул дверцу и уехал. А я купил в супермаркете все, что хотел для себя и для Борьки, и с полным пакетом направился к своему дому. Наконец-то можно было идти свободно, не думая о том, что кто-то выскочит, выстрелит... Кстати, Басинский звонил утром и сказал, что благодарен мне и что полковник Алентьев сдержит свое обещание — пробьет Сырнику разрешение носить оружие. Это хорошо.
Едва я вошел в квартиру, как зазвонил телефон в кармане куртки, я не успел снять ее и выключить сотовый не успел.
— Андрей, дорогой, это Шарвар тебя беспокоит. Слушай, какой молодец, а! Знаю про твои успехи, поздравляю.
— Спасибо, Шарвар Муслимович. Какие успехи? Я тут ни при чем.
— Ай, хитрец, слушай! Уважаю, да. Андрей, я твой должник за то, что не сказал про наше дело с Хачонкиным, не сдал его совсем, слушай!
— Шарвар Муслимович! Я не сказал — Михасев скажет.
— A-а, Михасев пусть скажет, ну. Главное — ты не сказал. Я твой должник, приезжай, поговорим.
«Разговор» был вполне предсказуемым. Он даст мне деньги, чтобы я и впредь молчал.
— Извините, я чертовски устал, хочу отдохнуть. Можете не сомневаться, я сдержу обещание, данное Хачонкину. Всего вам доброго.
— Я твой должник, Андрей! — крикнул Шарвар.
Вот это уже лучше. Вдруг да и понадобишься когда-нибудь. Жизнь, она сложная штука. После этого я отключил сотовый, а чуть позже и городской телефон в комнате. А потом присел у клетки.
— Понимаю, маленький проказник, понимаю, чего ты хочешь, — сказал я, открывая дверцу клетки.
Ну, конечно, немного полюбезничал с ним, я даже чмокнул Борьку в розовый «пятачок», настолько родным и красивым казался мне мой малыш. А потом мы отправились на кухню, праздновать победу. Я давно не сомневался в его интеллекте и деликатности, но все равно удивлялся, видя, что Борька, в отличие от кошек и собак, даже не пытался запрыгнуть на стол. Он сидел у меня на коленях и что-то лопал. А потом я поднимал коленку, Борька брал с тарелки кусочек консервированного ананаса и опять лопал. Запрыгнуть на стол, побегать среди тарелок он даже не пытался, будто понимал, что это неприлично. Да почему «будто»? Он это понимал, мой малыш.
Умница и красавец. А я пил водку, закусывал слабосоленой семгой, осетриной и снова пил. Мне было хорошо. Телефоны отключены, впереди — покупка новой машины, свидание с Машей. Все, что было, — прошло. Ну и ладно. Семгу я Борьке не предлагал, но осетрина горячего копчения ему нравилась. Да и вообще, как всякое умное существо, он был гурманом. Любил вкусно поесть. А кто не любит?