— Ух ты, вот и на машине покаталась благодаря внучке, — заметила она умиротворенным голосом.
Я порадовалась, что она ничего не знает о маминой ситуации.
— Вы же ничем не больны? — спросила я.
Бабушка громко рассмеялась.
— Да я каждый день таблетки горстями пью. Но с тобой, Чиён, я не собираюсь об этом говорить. Это же так скучно! Состариться и жаловаться внучке на свои болячки — я так не хочу. Отказываюсь быть такой бабушкой. Я буду говорить с тобой только об интересных вещах.
Мне было не смешно, но я посмеялась вместе с ней. Даже в этот момент я не могла избавиться от беспокойства о маме. Мне не хотелось сразу идти домой, и бабушка предложила:
— Хочешь цитрусового чая?
Бабушка достала из холодильника банку с вареньем из цитрона и поставила чайник на газовую плиту. Потом предложила мне осмотреться, пока кипятится чай, и добавила, что я могу заглядывать куда хочу. Я зашла в комнату, где хранились фотоальбомы. Одна из лампочек на потолке перегорела, и внутри было сумрачно даже после того, как я зажгла свет. У одной стены стояли полки, на которых лежали несколько фотоальбомов, книги, коробки с печеньем, плюшевый медвежонок, толпились банки с консервированными фруктами. С другой стороны возвышался стенной шкаф, одна его дверца была приоткрыта, и я увидела, что находится внутри. Там стояли в ряд две коробки, а сверху — стопки свитеров и разной зимней одежды.
— Надо бы навести здесь порядок, все никак не доберусь.
Бабушка появилась в дверях и протянула мне кружку с цитрусовым чаем. Он оказался горячим и сладким.
— Подруги велят мне выбросить это все, но я не могу, — сказала бабушка, указывая на коробки. — Говорят, что никто не хранит такой хлам.
— А что это?
— Старые письма. Есть адресованные мне, а есть мамины. Даже когда мы жили в маленьком доме, мама так бережно хранила их. Она обращалась с ними как с драгоценным кувшином, в котором хранится дух предков. Не могла же я просто выбросить их в макулатуру после ее смерти. Когда я читала мамины письма, у меня всегда появлялось ощущение, что она жива. Как такое выбросишь? Хоть и не могу теперь читать, но все равно храню.
— Вам очень тяжело читать?
— Опять я прибедняюсь. Ну я же плохо вижу. А письма еще хуже, чем книги. Бумага и чернила сильно выцвели, так что мне не разглядеть даже с лупой. Расплывается все…
— Хотите, я вам почитаю?
— Что ты, не надо! — замахала бабушка руками. — Тебе же завтра на работу.
— Вам будет неудобно, если я вам почитаю?
— Да нет, не в этом дело. Просто если ты постоянно станешь делать что-то для меня, мне нечего будет дать тебе взамен — нехорошо получится.
— Но вы ведь рассказываете мне истории.
— Это тебе спасибо, что слушаешь.
— Ну нет.
В этот момент я почувствовала что-то похожее на обиду и даже сама удивилась. Мы виделись всего несколько раз, откуда такая сентиментальность? В комнате повисла тишина, и я попыталась избавиться от неловкости:
— Расскажите мне еще о тетушке Сэби. Ее взяли работать на мельницу?
— А как же! Сначала ее взяли на замену, потому что мама родила ребенка, а потом она и вовсе прижилась там — очень уж ловко руками орудовала.
— Этот ребенок…
— Да, у нее родилась я. Это было в тридцать девятом году.
Бабушка улыбнулась.
Роды оказались очень тяжелыми, они заняли целые сутки, и, когда ребенок уже появился, у прабабушки продолжала идти кровь. Но даже после остановки кровотечения она не могла подняться с кровати. Вся еда почему-то казалась ей тошнотворной, она не могла заставить себя проглотить даже водянистый бульон.
От страха, что подруга может умереть, тетушка Сэби плакала, обливаясь холодным потом. Она осознала, насколько сильно полагалась на нее все это время, какими отчаянными были их чувства друг к другу.
«Только бы она осталась в живых, — молила тетушка Сэби небеса. — Если моя Самчхон останется в живых, я стану жить так праведно, что меня не в чем будет упрекнуть».
Тетушка Сэби зачерпнула плошку риса с горкой и отправилась к прабабушке. Та не могла ничего проглотить, и тетушка Сэби велела ей жевать рис и выплевывать в тарелку. Прабабушка послушалась. Она прожевала рис и выплюнула, потом повторила снова. Через несколько дней к ней понемногу стали возвращаться силы. Она не могла глотать твердую пищу, но сок от пережеванного риса попадал в желудок. Вскоре она перешла на водянистый бульон, потом на более густой рисовый отвар, а потом и на кашу. Так прабабушка выжила.