Бабушке нравилось болтать о всяком, сидя со своим шитьем рядом с тетушкой Мёнсук. Она делилась с ней тем, о чем не рассказывала даже прабабушке или Хвичже. Что бы она ни говорила, тетушка Мёнсук никогда не судила ее и не пыталась поправить. Чаще всего эта пожилая женщина вообще оставляла ее без ответа, но ни разу за все время не перебила.
— По пути сюда я видела много сумасшедших женщин, — заявила однажды бабушка, наблюдая за тем, как тетушка Мёнсук снимает с лапки швейной машинки запутавшуюся нитку. — Странно, но мне всегда хотелось подойти к ним, ощутить их боль вблизи.
Тетушка Мёнсук оторвалась от своего занятия и, пристально посмотрев на бабушку, сказала:
— Не знаю, судьба ли тебе всю жизнь провести за шитьем. Но смотрю на тебя, и думается мне, что это от тебя зависит.
С этими словами она поднялась со стула и жестом подозвала бабушку к себе:
— Садись.
Заметив, что бабушка мнется в нерешительности, тетушка Мёнсук поторопила ее:
— Садись, говорю, чего стоишь.
Бабушка осторожно опустилась на стул. В тот день тетушка Мёнсук впервые показала ей, как вставлять иглу в швейную машинку, как нажимать на педаль, что делать, если нить запуталась в лапке, и самое главное — как работать так, чтобы не поранить руки.
— Отвлечешься, и игла воткнется тебе в палец, — строго предупредила тетушка Мёнсук, нахмурив переносицу.
— А у вас такое случалось?
На лице женщины появилась легкая улыбка.
— Я же люблю поспать — что в прошлом, что сейчас. Бывало, начну носом клевать — и случается всякое.
— Ой!
Бабушка поежилась, и тетушка Мёнсук, снова напустив на себя обычный суровый вид, продолжила:
— Ну все, вставай. У меня еще работы непочатый край.
С тех пор тетушка Мёнсук каждый день выделяла время, чтобы учить подопечную работе на швейной машинке. Бабушке нравилось ощущение, когда катушка с ниткой мерно крутилась, а от нажатия ногой на педаль на ткани появлялся ровный шов.
По ночам бабушке часто снился прадедушка. Во сне война заканчивалась, и она встречала отца, вернувшегося домой. Местом действия всегда выступал их старый дом в Кэсоне. Странно, но во сне появлялся Веснушка, еще щенок, с ушками, плотно прижатыми к голове. «Надо же, пока шла война, Веснушка снова превратился в щеночка», — восторгалась бабушка и вместе с четвероногим другом бежала навстречу отцу. Она знала, что это именно ее отец, но никогда не видела его лица. Очнувшись после такого сна, бабушка чувствовала, как сердце сдавливает тисками, и ее охватывало дурное предчувствие, что прадедушка не вернется с войны. Она не понимала, почему отец решил вступить в армию добровольцем. И просто всем сердцем надеялась, что он не погибнет.
Бабушкой постоянно владело странное чувство вины, будь то во время еды, занятий шитьем, когда она провожала на работу мать и тетушку Сэби или просто болтала с Хвичжой. Особенно остро оно проявлялось, когда во время беседы у нее нечаянно проскальзывала улыбка. Бабушка избегала любых проявлений радости, словно закон отныне запрещал смеху доноситься из их дома.
Однажды в начале зимы тетушка Сэби принесла домой бутылку самогона. Какая-то старушка купила у нее яблоки и вместо денег расплатилась выпивкой. Тетушка Сэби была слишком добра, чтобы отказать ей. Прабабушка, бабушка, тетушка Сэби, Хвичжа и тетушка Мёнсук поставили в центре большой комнаты низкий обеденный столик, водрузили на него миску с кимчи из редьки, расселись кругом и принялись пробовать алкоголь. Прабабушка ради веселья позволила бабушке сделать один глоток. Выпивка оказалась горькой и отвратительной на вкус. Хвичжа тоже рискнула пригубить и тут же сморщилась. Тетушка Сэби выпила залпом целую стопку и начала громко смеяться, хлопая в ладоши. Ее лицо и шея мгновенно пошли алыми пятнами.
— Ты глянь на нее, вся в отца! Что отец твой, что брат тоже пить не умели, — цокнула языком тетушка Мёнсук, глядя на племянницу.
Сама старая женщина быстро поглощала самогон, ловко закусывая его кимчи.
— А вы, тетушка, в монастыре так пить научились? — ткнув в нее пальцем, поинтересовалась тетушка Сэби и снова залилась смехом.