Похороны устроили в доме родителей в Хвирёне. Прадедушка давно потерял связь со своей семьей, выступить в качестве распорядителя траурной церемонии было некому, но старший брат дядюшки Сэби, который жил недалеко от Хвирёна, услышал печальные новости и приехал, чтобы взять на себя эту роль. «Вот поэтому в доме и должен быть мужчина…» — шептались люди, пришедшие отдать покойному последнюю дань уважения.
«Я сказала батюшке умереть — и он умер».
На похоронах бабушка стояла, уставившись в пустоту, и бесконечно прокручивала в голове эту мысль.
Бабушка замолчала и потерла глаза руками.
— Вы не виноваты, он умер не из-за ваших слов, — сказала я.
Бабушка поежилась.
— Мама тоже тогда говорила, как ты. Говорила, чтобы я и в мыслях такого не допускала. Но бывают такие моменты… Когда хочешь наказать себя. Хочешь обвинить себя во всем. В такие моменты я часто думала о случившемся. Что же я натворила? Ведь это были мои последние слова, сказанные отцу. Даже если ненавидишь человека, но последние слова… Они имеют значение.
— Он выдал вас замуж за человека, который уже был женат на другой. Мало того, он еще и обвинил вас в том, что тот вас бросил. Не кто-то другой, а ваш родной отец.
— Знаю.
— Нельзя винить человека за слова, которые вырвались у него, потому что ему было слишком больно.
— Знаю. Я все понимаю. Просто говорю, что бывает такое. Мои чувства оборачиваются против меня самой. И все же я так благодарна тебе, Чиён.
— Мне? За что?..
— За то, что слушаешь меня. Правда, спасибо тебе за то, что выслушала.
Бабушка с грустью улыбнулась.
Глядя на нее, я задумалась о таком состоянии, когда остается только закричать на человека и пожелать смерти. Так и не добившись от бывшего мужа извинений, я тоже однажды крикнула ему: «Сдохни!» До этого я уже осыпала его целым потоком ужасных ругательств, о которых раньше не могла и помыслить, но именно это слово словно обухом ударило мне по голове. Потому что он выглядел так, будто его это совершенно не задело. Слетевшее с моего языка проклятие отскочило от его гладкой непроницаемой брони и ударило по мне самой.
Это не видно человеческому глазу, но в нашем мире существует целая страна людей, которым не удалось услышать искренних извинений. Это люди, которые твердят: «Я ведь не прошу многого, я лишь хочу, чтобы передо мной извинились, чтобы признали свою вину»; жалкие люди, которые согласны даже на то, чтобы обидчики хотя бы сделали вид, что им стыдно; люди, которые оставили надежду и убедили себя, что если бы обидчик был способен на искреннее раскаяние, то он и не нанес бы им такой раны; люди, которые больше не могут спать спокойно, как раньше; люди, которым приходится слышать от окружающих: «Почему ты не можешь управлять своими эмоциями и выставляешь их напоказ?»; люди, которые сталкиваются со стеной непонимания; люди, которые внезапно ударяются в слезы во время веселой вечеринки и приводят всех в замешательство… Такими людьми населена эта страна.
Прабабушка не проронила и слезинки ни во время обряда погребения на третий день, ни когда гроб опускали в могилу и засыпали землей. В те времена традиция требовала, чтобы не только семья, но и все присутствующие напоказ рыдали по усопшему, но прабабушка поразила всех, нарушив все правила приличия. Старший брат дядюшки Сэби настоятельно просил ее как следует оплакать погибшего, с полагающимися по традиции причитаниями во весь голос, но прабабушка его не послушала.
Спустя неделю после похорон прабабушка вместе с бабушкой и мамой отправилась в церковь. Она заказала молитву за упокой души прадедушки и впервые после бегства из Кэсона посидела на мессе. Это было последнее, что она могла сделать для мужа, который истово верил в Господа. Он рассказывал ей о своих предках. О том, как их выволокли на Сэнамто связанными и казнили. Эта история была самой необычной и поразительной из всех, что прабабушке приходилось слышать.
Он говорил, что все люди равны перед Господом и никто на земле не рождается более благородным или презренным, чем другой. Благородство и презренность зависят от выбора человека и проявляются в результате поступков. Его слова были похожи на воздушные замки, такие же пустые и бессмысленные, как похлебка из голого рисового отвара. Прабабушке было одновременно смешно и приятно слушать их. Голос прадедушки долетал до нее, словно крик утки, отбившейся от своей стаи; словно звуки ливня, бьющегося о поверхность спокойного озера; словно порыв ветра в молодой листве; словно доносящийся издалека гудок паровоза. Прабабушка жила памятью о тех временах.