Выходя за него замуж, я хотела сбежать одновременно и от существующих проблем, и от вероятных. Я хотела как можно больше отдалиться от своей семьи, от невысказанных обид, от вероятности быть раненной кем-то и более всего — от настоящей любви. Я не хотела полюбить хоть кого-нибудь искренне и глубоко, чтобы потом испытать такую боль, что разрывается сердце. Я планировала полностью закрыться от вероятности подобных эмоций и спокойно жить в пресных, еле теплых отношениях. Существует ли что-то более легкое, чем самообман? Время после развода обернулось для меня такой болью не только из-за обмана мужа. Это также был результат и того, что я обманывала саму себя. Положа руку на сердце, я могу сказать, что самую сильную боль мне причинил самообман.
Все то время, пока я выбирала удобство и комфорт, я не могла расти. Словно дерево, застрявшее в бочке, я не могла свободно раскинуть свои ветви. Я была изолирована. «Какая же ты мерзкая, когда открываешь рот! Кто такую полюбит?» — говорила мне свекровь, а он равнодушно смотрел телевизор, сидя рядом. Почему ты не замечаешь, как мне больно? Он оставлял меня всю в слезах и хлопал дверью в комнату. Включал музыку и занимался спортом. Словно кто-то перекрыл в нем канал, по которому передавались его эмоции по отношению ко мне. Не было смысла даже пытаться объяснить ему, что я чувствую. Это не работало. Стоило расстаться еще тогда? Но я продолжала бежать от этой проблемы. Делала вид, что ничего не происходит. Отрицала. Я плакала, пока его не было дома, но старалась быстро успокоиться, когда он звонил. «Что у тебя с голосом?» — спрашивал он. «Ничего, только проснулась», — врала в ответ я.
Но кому я врала?
Себе, своей жизни. Потому что не хотела признавать, не хотела знать, не хотела чувствовать.
Вот откуда начиналась тьма.
Девушка на моем плече крепко спала с выражением умиротворения на лице. За окном стоял ясный день. Тяжесть на плече казалась приятной. Я подумала обо всех тех женщинах, которые подставляли свое плечо мне. Они тоже встречали других женщин, которые готовы были подставить им свое плечо. Женщин, которые думали: «Как же ты, должно быть, устала, что заснула так крепко! Поспи, пусть тебе будет хоть немного удобнее». Кажется, что в этом нет ничего особенного, но иногда такие жесты придают сил жить дальше. И той, кто опирается на плечо, и той, кто его подставляет. Подумав о том, что такое мгновение снизошло и ко мне, словно луч солнца, пробивающийся сквозь тучи, я почувствовала облегчение.
Я ехала в Национальную библиотеку Кореи. Там я собиралась посмотреть документальный фильм, который показывали в 1992 году на телеканале KBS. Бабушка сказала, что осенью 1992 года она видела Хвичжу по телевизору. И добавила, что хотела бы узнать, жива ли она. Хвичжа стабильно приходила к ней во сне раз в год, но в последнее время снилась все чаще. Бабушка думала, что если Хвичжа жива, то, возможно, она ищет ее. Она упомянула об этом вскользь, но я твердо вознамерилась найти Хвичжу. Ее жизнь после смерти тетушки Сэби не давала мне покоя.
После похорон Хвичжа приехала вместе с прабабушкой в Хвирён. Черное пальто, длинные волосы с химической завивкой и бледное лицо. Хвичжа с трудом улыбнулась бабушке. Несколько дней она проспала как убитая. Бабушка поставила у ее изголовья чайник с водой и кружку, но Хвичжа даже не притронулась к ним. Спустя несколько дней она вышла из комнаты и поела приготовленную бабушкой жидкую рисовую кашу.
— Теперь у меня нигде нет дома, онни, — сказала она, не выпуская ложку из рук.
— Не думай так. Разве мы тебе не семья? Не обижай меня такими словами.
Однако, произнося это вслух, бабушка на самом деле не была уверена, что сможет стать для Хвичжи настоящей семьей. Они не виделись уже больше десяти лет, и бабушка не могла даже представить себе, как сейчас живет старая подруга. То же самое касалось и ее. В их реальностях не было общего знаменателя. Несмотря на то что они долгие годы вели переписку, это отличалось от того ощущения близости, которое объединяло их в те времена, когда они каждый день садились за один обеденный стол и ели рис из одной кастрюли. Но бабушка все равно считала, что они с Хвичжой остаются семьей. И когда она говорила ей приезжать в Хвирён, если на сердце станет тяжко, это были не пустые слова. Поэтому слова Хвичжи о том, что у нее больше нигде нет дома, вонзились в сердце ледяной стрелой.
На следующий день после этого разговора бабушка собирала с пола обрывки ниток и обрезки ткани, когда Хвичжа открыла дверь комнаты и прошептала:
— Хочу увидеть море.