«Если будешь бороться, тебя ударят и два, и три раза, и все равно ты не сможешь победить. Так не лучше ли просто получить один удар и закончить на этом?» Я вспомнила выражение лица мамы, когда она произносила эти слова. «Уступить — значит выиграть. Если дашь обидчику сдачи, сама станешь такой же. Просто откажись от своих желаний». Ничего не скажешь, вот уж точно фраза со вкусом поражения. Чувство, когда сдаешься заранее, потому что знаешь, что все равно не выйдешь победителем из битвы. Как же сильно я презирала такое поведение! Как упорно билась, чтобы оно не заразило меня! Я ненавидела маму за то, что она принуждала меня к подобному образу мыслей. Я не хотела для себя такого унизительного существования и потому сопротивлялась изо всех сил. Но почему мой гнев всегда был направлен именно на маму? Почему не на тех людей, которые заставили ее выбрать жизнь, полную унижения? Если бы я росла в тех же обстоятельствах, что и она, смогла бы ли я сделать другой выбор? Смогла бы стать такой же смелой и решительной, как мне кажется? Я попыталась поставить себя на мамино место и не смогла ответить себе на эти вопросы.
— Я вела себя покорно на встрече со сватами, но на самом деле была против. Вернувшись домой, я позвонила Мисон. «Чего тебе так недостает, что ты должна лебезить перед этими людьми еще до свадьбы? Ты должна выйти замуж за того, кто будет уважать тебя и заставит свою семью относиться к тебе с уважением, разве нет? Ты же готовишься к свадьбе, так почему на тебе лица нет и ты таешь день ото дня?» Так я и сказала. И добавила, что желаю ей счастья.
«Счастья?» — переспросила мама пьяным голосом и нервно засмеялась. Этот смех встревожил бабушку.
«Я тоже хочу жить как обычный человек. Это моя мечта. Мне приходится изо всех сил добиваться того, что другим достается просто так».
В маминых словах бабушка услышала упрек. «Но я ведь так намучилась, пока растила тебя. Думаешь, легко женщине в одиночку воспитать ребенка?» — подумала она в тот момент.
«Если бы меня не было, вам бы не было так тяжело, мама. Лучше бы вы отдали меня отцу. Так нам обеим было бы проще», — сказала мама, словно прочитав ее мысли.
Уже выпаливая эту фразу, мама осознала свою ошибку и последние слова произнесла почти шепотом.
— Я знала, что она говорит это неискренне. Но мне все равно было больно. Тем более что такое было совсем не в ее характере. Положив трубку, я долго плакала. Плакала и думала. Мисон ведь никогда не показывала, как ей тяжело, — так насколько же она устала, что напилась и выплеснула все это наружу? Кто вывернул ей душу до такой степени? Неужели это я тому виной… Мы не разговаривали до самого дня ее свадьбы. Я только отправила ей деньги, сказав, чтобы купила одеяла и прочее для хорошего приданого. В день свадьбы, как только мы с твоей прабабушкой вошли в комнату невесты, Мисон разрыдалась, как маленькая. Я подошла к ней, а она мне сквозь слезы: «Мамочка, простите! Я такие ужасные вещи сказала!» Конечно, я сразу ее простила.
Я вспомнила о фотографиях, которые мама хранила в своем фотоальбоме. Несмотря на тяжелый макияж, на свадебных снимках были отчетливо видны ее опухшее от слез лицо и покрасневшие глаза. Что она чувствовала в тот день? В том же альбоме были фотографии с медового месяца и начала совместной жизни с папой. На них мама выглядела счастливой, но теперь было не понять: то ли это молодость, то ли удачно пойманный кадр, а может, она действительно была счастлива в тот период. Однако снимки ясно говорили о том, что в те мгновения мама сияла.
— После свадьбы видеться с Мисон стало еще сложнее. Семья твоего отца жила рядом с молодоженами, поэтому вырваться ей было тяжело. Она не могла больше приезжать и по праздникам. Зять ведь старший сын в семье, да и родственников у него куча. Поэтому, если Мисон изредка удавалось приехать в Хвирён, для меня это был целый праздник. Она наведывалась раз в год, а то и реже. А малышка так быстро росла… — На этой фразе голос бабушки затих.
— Какой… она была? — осторожно спросила я, набравшись смелости после недолгого молчания.
— Я звала ее чертенком.
Я тихо улыбнулась.
— Чертенком?
— Ага, чертенком. Она так всему восторгалась. Увидит маленькую лягушку и кричит: «Ух ты!», потом большую раковину углядит, и опять: «Ух ты!» Целыми днями только и делала, что удивлялась. И ты тоже, кстати. Хотя, может, просто за ней повторяла. Или вы обе пошли в мою маму. Вы так радовались мелочам, что я всегда думала, какая же полная жизнь ждет вас впереди. Думала, вы будете жить и восклицать по любому хорошему поводу: «Ух ты!» По крайней мере, я на это надеялась.