Мне казалось, что, если я открою рот, тут же разрыдаюсь, поэтому я слушала бабушку, плотно сомкнув губы. Откуда-то послышался звук льющейся воды в душе. Вода включилась, выключилась и полилась снова. Бабушка продолжила говорить после того, как звук воды затих:
— А еще она любила петь. Сама придумывала песни. Когда я думаю о Чонён, первым делом вспоминаю, как она стояла посреди двора с шаловливой мордочкой и горланила во весь голос. Ей так нравилось внимание, что нам с прабабушкой приходилось хлопать в ладоши и кричать: «Еще, еще!» Да, были времена.
В углу маленькой комнаты стопкой были сложены одеяла. Чонён забиралась поверх них, складывала руки вместе и пела. Она громко распевала и когда мы бегали на улице, за что часто получала нагоняй от соседей. Я помню все это как сейчас. Говорят, люди не могут иметь четких воспоминаний с такого раннего возраста. Но если сила, что стирает детские воспоминания, так велика, то, возможно, я упорно сопротивлялась ей. Я отчаянно цеплялась за эти моменты.
— Ты обожала сестру, Чиён. Гордилась ею. Все говорят, что ты ничего не понимала, потому что была слишком маленькой… Но я так не думаю.
Сама того не осознавая, я долгие годы ждала именно этих слов.
— Чонён ведь была копией Мисон. И внешне, и по манере речи, даже ела точно так же, как она.
Это точно. Сестра была как две капли воды похожа на маму. Ее глаза тоже превращались в полумесяцы, когда она улыбалась, и ее лоб был таким же узким, как у мамы. Я ясно помнила каждую черточку лица Чонён.
— Я представить себе не могу, через что прошла Мисон. И никто не может, кроме нее самой. Но я неосторожно сказала ей… — бабушка замолчала, подбирая слова, — сказала, что она ничего не могла сделать, что все было предрешено на небесах. Мисон продолжала винить себя, и я хотела сказать, что это не ее вина…
Увидев лицо мамы после этих слов, бабушка сразу поняла. Дочь больше никогда ее не простит, и она сама оттолкнула руку, которая та протянула ей с просьбой о помощи.
— С тех пор я больше ничего не говорила. Впрочем, ты и сама знаешь.
Мама и бабушка постепенно отдалились друг от друга. Но однажды, спустя пять лет мама приехала в Хвирён вместе со мной. С того момента и начинаются мои воспоминания о Хвирёне. Бабушка страшно обрадовалась и решила, что получила еще один шанс наладить отношения с мамой. Однако, когда я уснула, мама сказала, что утром уедет.
— Присмотрите за ней, пожалуйста. Это только на десять дней. Муж думает, что я в Хвирёне вместе с Чиён.
— Я ничего не понимаю. Куда ты уезжаешь? — испуганно спросила бабушка.
Мама вырвала из блокнота листок, что-то написала и протянула бабушке. На бумаге были написаны адрес и телефон гостиницы в городе Кёнджу. Мама сказала, что остановится там на некоторое время. Бабушку охватило недоброе предчувствие.
— Что ты там собралась делать?
Повисла тишина.
— Мне нужно время, чтобы подумать в одиночестве, — наконец ответила мама.
— О чем можно думать целых десять дней?
— Я больше не могу так жить, я…
Мама оборвала фразу на полуслове. Бабушка услышала сразу несколько вариантов развития событий в этом коротком предложении, но промолчала.
— Можешь ехать, поступай как знаешь. Но через десять дней ты должна вернуться в полном здравии. Пообещай мне.
— Спасибо, мама. Я сама скажу Чиён.
Мама достала из сумки мои лекарства на экстренный случай, лосьон и одежду, по ходу поясняя бабушке, что к чему. Затем протянула ей записку с указаниями насчет меня. «Она не любит мясо, так что не заставляйте ее. Если накормить насильно, ее стошнит. У нее слабый желудок, так что следите, чтобы она не спала на животе. Она двигается медленно, но с ней все в порядке, не торопите ее. У Чиён сильный стресс. Если у нее вдруг случится приступ эпилепсии, немедленно вызывайте скорую. Если возникнут проблемы, сразу звоните мне в гостиницу».
Бабушка так и поступила. Она сводила меня в долину, в буддийский храм и на пляж, устроила танцы, созвав своих друзей, и показала мне рынок. Но ее сердце оставалось с мамой, уехавшей в Кёнджу. «Я больше не могу так жить…» — произнося эти слова, мама выглядела спокойной. Словно находилась не в процессе решения проблемы, а уже почти решила ее. Бабушка терялась в догадках. Что же случилось с ее дочерью, которая всегда либо избегала проблем, либо заставляла себя привыкать, если даже она решила, что больше не может так жить?