— Ты дедушка? — засмеялся старик. — Это я дедушка, а ты, кажется, Кожа?
— Да.
— В гости ко мне пришел?
— Нет, на педсовет…
— На педсовет? — Старик покачал головой. — Что же это у тебя за дела на педсовете…
— Обсуждают меня.
— Обсуждают? Наверно, хотят поставить тебя учителем?
Я рассердился:
— Директором!
— Еще лучше. Зарплата больше, — невозмутимо сказал старик.
Он присел на скамейку и вытянул из кармана шубы кисет.
Я почувствовал, как рука деда провела по моей давно уж не бритой голове.
— Хороший волос, крепкий волос, — похвалил дед, — совсем как у отца твоего, Кадыра.
— А вы помните папу?
— Почему же не помнить? — засмеялся старик. — Совсем недавно это было. Лет каких-нибудь двадцать пять назад, когда он мне выговор записал… Я тогда в гараже сторожем был.
— Строгий был папа?
— Не-е, — хихикнул дед. — Это Кадыр-то строгий!.. Не-е-е… Разве в гараже курить можно?.. Там бумажки висели: «Кто курит — под суд». Меня еще простили, как неграмотного.
— А вы разве неграмотный?
— В войну научился. Я тогда сельсовет сторожил. Самый первый в ауле газеты получал. Пока кто придет, контору откроет, ждать долго, а терпения нет — прочитать… Вот я и наловчился…
— Расскажите еще про папу, — попросил я.
Дед не заставил упрашивать себя.
— Очень просто. Вот ты говоришь: строгий. Значит, понятия в тебе нет, что такое строгость… Я перед твоим отцом в долгу. Знаешь, сколько я ему должен? Думаешь, рубль? Или сто? Не-е-е… Целого жеребца должен. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал я из вежливости.
— Ничего ты не понимаешь и понимать не можешь! — рассердился дед. — Не можешь, потому что не знаешь, о чем речь идет… Это знаешь когда было? Знаешь, когда коллективизация была?
— По истории проходили.
— Так вот, было это в первую осень коллективизации. Был у твоего отца чудесный конь, темно-карий иноходец. А у меня никогда в жизни лошади не было. Пришлось мне по какому-то делу ехать на мельницу. Выпросил я карего у твоего отца и поехал… И погубил коня, — дед засопел. — Погубил, — хмуро повторил он, — надо было напоить коня, а потом пустить на траву. А я перепутал… Пустил непоеного да стреноженного… Пить ему захотелось, подскакал к болоту и… утонул. На другой день иду туда. Он лежит… Не конь, одна голова лежит, как ныряющая утка, а все остальное под водой. Собрались десять парней и насилу вытащили арканом… Будь на месте твоего отца другой человек, уплатить бы заставил, в суд бы подал. А у покойного Кадыра душа широкая была. Простил он мне. «Что делать, — сказал, — вы же не со злым умыслом». Умный парень был твой отец.
Сайбек помолчал и неожиданно сказал:
— Нынче парни другие пошли… глупый народ. Утром подхожу к сельмагу, стоит один — сын коневода Сугура, знаешь его?
Еще бы мне не знать Султана!
— Да, — ответил я.
— Я попросил, — рассказывал дедушка дальше, — разменять мне рубль. У продавщицы сдачи не было. Так ты знаешь, что он мне всучил?..
Дед порылся в карманах шубы и положил мне на ладонь медную пуговицу…
— И, наверно, перед приятелями хвастается. Вот, мол, ловко надул старого черта…
«Ну ладно же, Султан, — подумал я, — и за это ты от меня получишь. За мамин сахар, за эту пуговицу, за то, что сегодня я сижу здесь и дрожу от страха, как овечий хвост…»
Что я мог сделать Султану, было неясно. Так же не понимал я связи между историей с лягушкой, которая, в конечном счете, привела меня на эту скамью, и Султаном… Но готов я был к самым решительным действиям и чувствовал… именно чувствовал, что последние события моей судьбы все же как-то связаны с сыном коневода Сугура.
— Не все, конечно, — продолжал рассуждать дед, — не все, конечно, такие, как этот обманщик, да переломает он свои длинные ноги, не дойдя до дома, Ты вот, к примеру, неплохой ведь парень, а?
— Неплохой, — пробормотал я. Что еще оставалось мне сказать деду!
— Кадыров! — раздался на крыльце голос Оспанова…
— Иди, — засуетился дед, — зовут тебя. Да поможет тебе пророк…
…Вряд ли кто-нибудь из учеников знал директорский кабинет лучше, чем я. Сколько раз меня приводила сюда Майканова, сколько клятв моих о том, что я буду ниже травы, тише воды слышали эти стены. Но никогда еще я не входил в эту простую комнату с портретами и большой географической картой на стене таким взволнованным. Я вошел и прислонился спиной к большой, холодной голландской печке.
Прямо напротив меня сидел за столом Ахметов. Выглядел он сегодня очень строго. Вертикальные морщинки на стыке густых красивых бровей директора казались глубже, чем обычно.