— А… да.
— Вот только можно я расскажу в другом месте? И вы мне пообещаете кое-что?
— Что именно?
— Вы никому не расскажете.
С лица девушки наполовину исчезла улыбка. Она смотрела на меня пристально и, как всегда, только левым глазом.
— Конечно же.
Я хотел произнести это твердо, уверенно, но голос предательски сорвался. И тут же мелькнула мысль: «А что это за другое место?» На секунду в голове вспыхнули неоновые огни квартала любовных отелей Кабуки-тё — мигающие вывески, обволакивающая тьма, сладковатая аура чужих секретов.
В ресторане тем временем продолжала течь страстная турецкая баллада: густая, горячая, будто тягучее вино. Я не понимал ни одного слова, но упрямо слышал в этих переливающихся нотах: «Сегодня вечером я останусь с тобой».
Глава 7
Выйдя из ресторана, мы с Юмэ снова зашагали по оживленной улице, растворяясь в бурлящем потоке людей. Казалось, каждый встречный был навеселе: смех и громкие голоса разливались вокруг, будто сам город праздновал. Лишь одна Юмэ, словно нарочно выделяясь среди всеобщего гомона, тихим голосом произнесла:
— Оно рядом с заведением.
Повернув с улицы прямо перед святилищем Ханадзоно, мы оставили позади нескончаемые людские ряды и наконец вырвались из гулкой толпы. Как и в «Каринке», многие заведения Золотой улицы Синдзюку по воскресеньям были забиты. Однако даже в этот вечер здесь царило оживление — сказывалась предрождественская пора, когда Токио сияет особенно ярко. Вывески, залитые неоном, мерцали и переливались, оставаясь такими же привычными и вечными, как сама улица.
Юмэ остановилась перед руинами заброшенного отеля для свиданий. Прямо напротив, с потухшей вывеской, стояла «Каринка».
— Вот здесь, — тихо произнесла она.
— Что?
Она молча указала на верхние этажи.
— Неужели… — я пораженно замер.
Казалось, Юмэ мгновенно уловила то, что мелькнуло у меня в мыслях и вызвало краткое замешательство, — будто наши внутренние реплики слились в единый диалог.
— Нет-нет! Совсем не то! Я не об этом, я о кошках!
— Ага… Но ведь внутрь не попасть, да?
Поначалу казалось, что первый этаж заброшенного здания со всех сторон прочно заперт железными ограждениями. Но Юмэ лишь покачала головой. Поманив меня за собой, она двинулась вдоль ограды по узкому проходу. Я, с тяжелым рюкзаком за спиной и бумажным пакетом в руке, послушно следовал за ней.
Дойдя до угла развалин, мы заметили, что вдоль ограды, изгибающейся здесь под прямым углом, тянется еще более узкий коридор — похожий на канаву, втиснутую между бетонной стеной и металлической решеткой. В темноте было невозможно разглядеть, куда он ведет.
Юмэ достала из кармана кожаной куртки маленький фонарик. Луч разорвал темноту, и тут же у наших ног метнулась крыса, будто испуганная внезапным светом. Проход оказался настолько тесным, что в нем с трудом помещался один человек. Мой рюкзак скрежетал и о бетонную стену, и о железную ограду, издавая настороженный шорох. Вскоре в круге света показался разрыв в ограде — там и скрывался проход в заброшенное здание. Юмэ первой шагнула внутрь. Я снял рюкзак, передал его ей и затем последовал за ней.
Фонарь высветил картину настоящих руин. Стены были разрушены и испещрены граффити, а из зияющих трещин пробивались упорные сорняки.
— Юмэ-тян, ты здесь одна бываешь?
— Да, — тихо ответила она, и голос эхом прокатился по бетонным стенам.
Входная дверь висела на искореженных петлях. Не колеблясь ни мгновения, Юмэ вошла в здание, и я пошел за ней по лестнице. Обои свисали лохмотьями, словно кожа старой раны, запах плесени бил в нос так резко, что я хотел прикрыть лицо рукой. Фонарь выхватывал из темноты обломки, идущие следом тени казались живыми.
Мы поднялись на второй, третий, четвертый этажи. Юмэ уверенно зашагала по коридору, двери в номера находились по обе стороны, немые и темные. Дойдя до самого конца, она остановилась у последней двери.
— Вот здесь, — ее шепот словно растворился в стенах. Она провела лучом фонаря вокруг.
— Ну и местечко мы отыскали…
Из-за двери донесся тихий, едва различимый звук мяуканья. Юмэ взялась за ручку и медленно, осторожно открыла дверь.
То, что предстало перед нами, походило на мираж: сквозь огромное окно сияли голубые, красные и белые огни, стекавшиеся в ночь вереницей. Прямо под нами теснилась Золотая улица Синдзюку с ее более чем двумя сотнями крошечных баров. Слева возвышалось красное святилище храма Ханадзоно, справа поднимались силуэты небоскребов, отрезающих куски неба.