— Ну… просто…
Перед глазами возникли головы людей, заполнившие вокзал Синдзюку. Это, без сомнения, и была та самая «большая аудитория».
— Действительно ли она есть, эта «большая аудитория», существование которой под вопросом? Вы пытаетесь говорить с ней и в итоге не говорите ничего. Не поэтому ли вы всегда так измотаны?
— Э-э-э… — я даже не сразу нашелся с ответом.
— Простите. Я, вероятно, позволила себе много лишнего, — Юмэ опустила голову.
— Н-нет, все в порядке. Спасибо. Наверное, ты права.
И пускай мой ответ был именно таким, я почувствовал, словно с ночного неба свалилась дыра и я проваливаюсь в нее. Я попытался сказать что-то еще, приоткрыл рот, но ни одно подходящее слово так и не приходило на ум.
— А я думала… Яма-сану стоит стать поэтом.
— Поэтом? — аж переспросил я, не поверив своим ушам.
— Иногда твои слова вдруг вспыхивают, как пожар. Слова, которые доходят до кого-то одного.
— До одного?
— До меня…
Мне стало ее бесконечно жаль. Я отчетливо ощутил это чувство по отношению к Юмэ.
Я сдавленно метался, не зная, стоит ли мне встать со стула. Если бы я мягко приблизился к Юмэ, обнял ее за плечи, если бы наши взгляды встретились, то, казалось, само собой начало бы отсчитываться новое время. Но, возможно, это была лишь моя иллюзия. Ведь то, что так искренне говорила Юмэ, касалось моего образа жизни и моего восприятия этого мира.
Поднялась именно Юмэ. Она оторвала руки от кошек и сдвинула в сторону оконное стекло. В комнату ворвался холодный зимний ветер. Пьяные крики и музыка из баров донеслись четкими, ясными звуками, коснувшись кожи. В унисон им отозвались кошки.
— Я иногда пишу стихи.
— Стихи? Поэмы? — голос мой прозвучал слишком удивленно.
— Да. Это, конечно, немного стыдно… но можно я вам прочту?
— Да, конечно.
Я сказал это, а сам вновь ощутил, что передо мной совершенно неожиданный поворот. В моей голове жила только Юмэ-художница, рисующая котов, поэтому слово «стихи» не сразу нашло свое место в ее портрете, нарисованном моим воображением.
Тем временем Юмэ достала из тряпичной сумки, стоявшей на полу, потрепанный блокнот и принялась перелистывать страницы.
— Думаю, это подойдет.
Держа блокнот наготове, она слегка улыбнулась. Затем медленно указала на сидевшего рядом Коко:
— Коко.
Словно понимая, тот поднял хвост и слабо мяукнул:
— Мя-а-а-а.
— Сейчас я прочту тебе свое стихотворение.
Я смотрел на ее губы. Из-за ветра выбившиеся из хвостика пряди касались щек, чуть подрагивали — так близко, что казалось, стоит протянуть руку, и я коснусь их.
Закончив читать, Юмэ закрыла блокнот. Слова в ее устах все еще звучали немного по-детски, но их подбор вызывал странное, почти болезненно приятное чувство. Я упустил момент для аплодисментов и просто беспомощно сложил ладони перед грудью.
— Я уже читала это для Коко. Но сегодня впервые… дала послушать человеку.
— Вот как…
Меня охватило ощущение, совсем непохожее на то свежее удивление, которое я испытал, впервые увидев кошачье генеалогическое древо. Это ощущение проникало прямо в грудь, смущало и одновременно радовало. И сильнее всего его порождало именно то, что из этого полумрака, где находились Юмэ и Коко, проглядывал совершенно новый мир.
— Юмэ-тян, спасибо.
— Пожалуйста, — смущенно ответила она.
— Не знаю, как выразиться… Это было прекрасно. Словно неведомый мир внезапно возник перед моими глазами. Спасибо.
Она смущенно улыбнулась и слегка склонила голову набок:
— А вы никогда не писали стихов?
— Ну… не знаю даже…