Я. Простите… А пятидесятиэтажное здание… разве оно ценнее, чем сама Золотая улица?
Да! Черт, я это сделал.
Не встревать в разговоры других посетителей — неписаный закон любого питейного заведения. Если беседа веселая, значит, к ней можно присоединиться, но если назревает нечто, отдающее ссорой, то лучше молча пролить на это вино и сделать вид, что ничего не услышал. Это универсальное правило для всех баров на Востоке и на Западе.
Я прекрасно это понимал, но слова сорвались с губ сами собой. Мне претили их доводы, с такой легкостью перечеркивающие все значение Золотой улицы. Уж больно предвзято они смотрели на этот район — словно на ненужный мусор. Я даже готов был бить себя в грудь, приказывая немедленно остановиться, но не мог заставить себя замолчать. Будто во мне что-то прорвалось. Что-то такое, что удержать уже было невозможно.
Я. Высоких зданий и без того довольно много. Но Золотая улица — своего рода сгусток послевоенной культуры. Если он исчезнет, то возродить его уже будет невозможно!
Карликовая курочка. Чего-о? (Вскакивает, растопырив руки, как крылья.) Может, я грубо выражаюсь, но, по-вашему, послевоенная культура — это вот это вот? Зазывалы — ночные бабочки, которые хватают за рукав? Это дрожь, что пробирает, пока пьешь, боясь, что тебя обдерут как липку, — это и есть послевоенная культура, кхо-кхо-кхо? (Расправляет крылья, словно угрожая.)
Гнездо. Ну, вообще-то, там тусуется много людей искусства: кинорежиссеры, писатели… Так что слова этого молодого человека не совсем правдивы.
Собакообразный прыгун. Уки-и! (Пристально глядит на меня, прищурившись.) Ваши чувства мне совсем непонятны, у-ки-ки! Но вам (смотрит мне прямо в глаза) лучше не думать, что все остальные разделяют ваше мнение. Подумайте, сколько людей смогут воспользоваться небоскребом, если его там построят! Если ваш разум еще молод и гибок, вам стоит над этим поразмыслить, уки-ки-ки!
Я. То, что пользуется спросом у многих, — это добро, а увлечения меньшинства — зло, выходит?
Черная свинья. Бу-у. Да что ты несешь, бу-у? (Поднимается с табурета, сопя и нависая.) Эй, а этот парень кто вообще такой, бу-у? Тебя это вообще не касается, бу-у!
Гнездо. Ну-ну, полегче, полегче… (Похлопывает Черную свинью по спине, стараясь усадить.) Все-таки мы здесь выпиваем. Давайте жить дружно. Юмэ-тян, скажи ему, чтобы не встревал не в свое дело. Прости уж его.
Я молча и резко встаю и отодвигаю табурет так, что он скрипит по полу.
Черная свинья. Ну что, бу-у? Нарываешься?
Я. Нет, я не… (Бросаю взгляд на Юмэ, затем резко выдыхаю.) Прошу прощения, можно счет, пожалуйста?
В этот момент вдруг поднимается Режиссер. Его голос звучит громче, чем надо, и будто рассекает шум бара.
Режиссер. Яма-тян прав! Гони их к черту! Эти типы мыслят только денежными категориями, они и понятия не имеют, что такое культура!
Собакообразный прыгун. У-ки-ки? (Удивленно вытягивает шею, словно обезьяна, которой только что показали фокус.)
Рядом с Режиссером медленно поднимается Хаганэ-сан. Он не говорит ни слова, но его молчаливое присутствие похоже на грохот барабана. Хаганэ-сан принимает позу бодибилдера, демонстративно напрягая свои мощные бицепсы, и мышцы у него переливаются под светом лампочек над барной стойкой.
Черная свинья. Да что это за заведение такое, бу-у?! (Оглядывается, будто ищет поддержки у своих товарищей.)
Юмэ-тян. Прекратите, пожалуйста!
Голос ее был громким, неожиданно резким. Хмель разом выветрился из головы, и я словно вернулся в трезвую, тяжелую реальность. Теперь я пишу уже в своей обычной манере. Юмэ с окаменелым взглядом смотрела то на Гнездо, то на меня. Ее левый глаз дергался. Это была нервная дрожь, выдававшая с головой все то напряжение, которое звенело внутри ее хрупкого тела. Троица в костюмах переглянулась, пробормотав: «Уходим, что ли?..»
И я вдруг отчетливо понял, что опять облажался. Не знаю, что означало это «опять», но чувство вроде дежавю собственных провалов было неотъемлемой частью меня. Будучи нерешительным по натуре — или, может, именно поэтому, — я вечно рушил все вокруг себя необдуманными, импульсивными поступками и словами. От пустяков, вроде выбора между солью и соусом для якитори, до чего-то несоизмеримо большего. Например, всей моей жизни.