Коты Синдзюку [新宿の猫][Shinjuku no Neko]

Стоящая на фоне ночного Синдзюку Юмэ, вокруг ног которой вьются кошки. Юмэ, сменившая выражение лица на «я начну». Она еще не произнесла ни слова, а я уже пьянел — не от вина, а от чего-то иного.

— Первое стихотворение сегодня будет о Ёсиро.

— Ёсиро, — позвал я кота. — Это стихотворение о тебе. Слушай внимательно.

Ёсиро, умывавшийся поодаль, тихо мяукнул и поднял глаза.

Ёсиро
Ёсиро ведь не знает,
каким было небо над Синдзюку
В день его рождения.
Гул Кабуки-тё — за-за-за…
Зачем он появился? Зачем его мяуканье?
Ёсиро ведь не знает,
как гибко изгибается его стан,
когда он ловко карабкается на забор.
Как стремительно мчится он меж ног выпивших — уря-уря-уря!
Гениальный расчет мышц.
Ёсиро ведь не знает,
что он искусный попрошайка
и что в ту же секунду — чи-чи-чи! — способен вспыхнуть гневом.
Какую боль приносит
его кошачья оплеуха!
Но Ёсиро знает,
что мамаша из «Узу» на Золотой улице
угостит его украдкой.
Что мамаша из «Кики» будет гладить его
целый час — ня-ня-ня, ня-ня-ня…
И все же Ёсиро ведь не знает,
что в его круглых-прекруглых глазах
светится сапфир,
невиданный ни тем, кто охотится за драгоценными камнями,
ни даже музейным хранителем.
И вот сегодня вечером,
укладываясь в уютный клубок,
Ёсиро поет — ня-ня-ня, ня-ня-ня,
ня-ня-ня, ня-ня-ня.

Закончив читать, Юмэ сложила ладони, словно извиняясь, и слабо улыбнулась — и в этой робкой улыбке было что-то неотразимое. Я поймал себя на том, что зааплодировал чуть запоздало.

— Не надо аплодисментов… — Юмэ смущенно замахала руками. — И давайте без критики, хорошо? Мне станет тяжело.

— А, я полностью согласен. В общем, обращайся со мной как с новичком, помягче.

— Тогда ваша очередь, Яма-тян.

С тихим стоном я поднялся и встал у окна.

— Итак, прочитаю стихотворение о другом рыжем коте — Мамэтаро.

— А, о Мамэ-тян! Это стихи о тебе, слушай внимательно, — попросила его шутливо Юмэ.

Она решительно притянула к себе сидевшего рядом Мамэтаро. Рыжий усатый философ устроился у нее на коленях, словно знал, что сейчас речь пойдет именно о нем. Привычное выражение его мордочки не менялось: из уголка рта торчал косо высунутый язык, словно он сам собирался высмеять каждое произнесенное мною слово.

Мамэтаро
На крыше лавки с мандзю,
под фонарем у якотори — я,
Что же вижу я, как думаешь?
То, что истекает,
И то, что утекает.
Каждый, кто мчится по Синдзюку,
Со дня рождения истекает,
Ко дню исчезновения утекает.
Я слегка высовываю язык,
Чувствуя направление потока.
За отелем, где слышны стоны объятий,
У обочины, где вороны роются в мусоре,
Что же вижу я, как думаешь?
Тебя, что не может остаться,
И бесчисленные ритмы, что текут за тобой.
Я могу пролезть куда угодно —
Ведь я Мамэтаро.
Не о чем волноваться.
Если заблудился — вернись в поток,
Туда, где началось течение.
Я буду ждать тебя там.

И хотя Юмэ сама предложила не аплодировать, но, едва я закончил, она похлопала мне и протяжно произнесла:

— Хе-е-ей, вы как будто видите течение судьбы!

Я, почесывая голову, с горькой улыбкой ответил:

— Ну… да, возможно, такое и правда есть. Не знаю… почему-то, когда пытаешься писать что-то вроде стихов, кажется, будто коты о чем-то шепчут. Если записывать это как есть, получается не столько поэзия, сколько что-то вроде гадания.

— Но, возможно, это и есть твоя индивидуальность, Яма-тян…

— Кто знает…

Юмэ позвала:

— Мамэтаро…

Как бы обнимая его голову, она погладила кота и спустила с колен на пол. Мамэтаро один раз мяукнул высоким голосом:

— Мя-а-а-у!

Затем свернулся клубком рядом с Коко.