Решение еще не было окончательным, но, беря интервью у семей миротворцев, я уже начал готовиться к поездке. Нашел старые учебники, по которым занимался в университете, снова принялся за английский, вызубрил несколько фраз на кхмерском. Хотел быть готовым, хотя не понимал, к чему именно следовало готовиться.
Суд над Юмэ начался в самый разгар этой суматохи. Я даже не знал, что слушания идут. Когда мою командировку в Камбоджу утвердили, я, будто стараясь убежать от страха перед минами и джунглями, зашел в «Каринку». Там Исао-сан и Наташа сказали, что были на суде в качестве свидетелей. Так я узнал, что все уже началось — без меня. Меня будто окатили ледяной водой: выходит, я и вправду всегда был здесь чужаком. Но я, конечно, не произнес ни слова. Я просто сидел и ждал, не задавая ни одного вопроса, — ждал, пока не подошло время последнего поезда и большинство посетителей не разошлись. За стойкой сидели Гэта-рок и Тамаго-сенсей, но мы не обменялись ни словом. Особенно когда разговор затрагивал Юмэ. Я молчал, уставившись на рисунок кошачьего древа на холодильнике. Мамэтаро, Стинг, Коко, Муку — их мордочки казались живыми и очень далекими одновременно.
Когда Наташа ушла на ночную смену, а в баре остались лишь я, Исао-сан и какой-то пьяница, он тихо наклонился ко мне:
— Условного добиться не удалось, — прошептал он, подбирая слова, будто выкладывал их одно за одним из тяжелого мешка. — Судья сказал, что есть основания для снисхождения, но, учитывая прошлое… три года. Тюрьма. Хотя в зале заседания ей все сочувствовали… Мой друг, адвокат, думает, что, может быть, выпустят года через полтора…
— Полтора года… — я выдохнул, слова повисли в воздухе. — Все это время Юмэ-тян…
— Юмэ-тян все рассказала, — продолжил он. — Все, что было. Как родители ее бросили, как она потеряла младшего брата, как, живя в приюте, начала верить кошкам больше, чем людям. Как ухаживала за кошками в одной из комнат старого отеля напротив. Сказала, что они были ее семьей. И что весь корм она покупала сама, складывала там, в руинах.
— Все… сама?
— Угу, — кивнул Исао-сан. — Так и сказала: все делала одна.
Я хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Я лишь молча допил «Хоппи», который Исао-сан налил щедрее обычного. Черты кошачьих мордочек снова расплылись — и я уже не пытался удержать их в фокусе. В ту ночь у окна никто не появился. Исао-сан, вытирая кружку, тихо произнес:
— Раз отеля больше нет… и Юмэ-тян нет… наверное, и кошки сюда больше не придут.
А потом я уехал в Камбоджу.
Командировка длилась около месяца.
Там, на земле, где двадцать лет люди убивали друг друга, теперь стояли войска со всего мира — разоружали тех, кто еще недавно сражался насмерть. Я снимал репортажи о беженцах, возвращавшихся из лагерей у тайской границы. Видел людей без ног, подорвавшихся на минах, детей без рук — тех, кто однажды потянулся к яркой игрушке, оказавшейся ловушкой. Мы делили одну пищу в лагерях ООН, спали под одним небом.
Иногда, глядя на закат над заминированными полями, я думал о своем будущем. Разве все это просто материал для репортажа? Может, стоит рассказать обо всем в книге, пускай своими словами, но чтобы это услышал хоть кто-нибудь? Наверное, в этом и был тот путь, о котором когда-то говорила Юмэ среди руин: работа, которая достигает души отдельного человека.
В день возвращения из Камбоджи, не заезжая домой, я направился в Синдзюку. Шел без цели, пока ноги сами не привели меня в знакомый бар. На кухне был только Исао-сан. Мы немного поговорили о Камбодже, о минах, о войне. Потом я спросил:
— Котики появляются?
Он покачал головой.
— Очень редко, — пробормотал он и кивнул на окно. — Мамэтаро, Поп… Остальных не видно. Хотя их раньше было так много…
Мы оба повернулись к рисунку на холодильнике. Некоторое время просто смотрели на нарисованных кошек, на пустое пространство между ними.
— Адвокат говорит, — произнес наконец Исао-сан, наливая мне крепкий «Хоппи», — после свиданий он понял одно: Юмэ-тян не хочет нас видеть. Да что там — не хочет. Никогда не хочет…
Я опустил взгляд на янтарную жидкость в своей кружке.
— Почему, как думаешь? — спросил я тихо.
— А кто ж ее знает, — тяжело вздохнул Исао-сан. — Может, что-то внутри у нее надломилось. Потеряла то, во что из последних сил верила. Наверное, и правда решила, что кошки лучше людей.
Выходит, отвергла и меня тоже?
Именно это я хотел сказать, но язык не повернулся.