Я все еще цеплялся за мысль, что, может, все не так, как кажется. Может, где-то глубоко в душе у Юмэ по-прежнему живет то, что связывало нас. Но теперь ничто больше не указывало на это, и надежда меркла. Я продолжал писать письма в тюрьму: ни одно не вернулось, но и ответа не было. Просил о свидании — отказ. «Она сама против», — повторяли сухо чиновники.
Рисунок кошачьего древа все еще висел на холодильнике в баре. Мамэтаро, Муку, Коко…
Сначала посетители иногда спрашивали о Юмэ. Потом стали задавать вопросы реже и реже. А со временем и Исао-сан перестал упоминать ее.
И вот как-то ночью, почти через три года после того, как все случилось, Исао-сан, сидя за стойкой с кружкой «Хоппи», сказал мне будто между прочим:
— Я уже сказал вчера Наташе и Тамаго-сенсею… Юмэ-тян, оказывается, на свободе.
— Что? — не поверил я.
— Вот так, — пожал он плечами. — И непорядок, согласись. Мы ж переживали, волновались, ждали. А она вышла и ни разу не позвонила. Хоть бы словечко замолвила!
В тот вечер в баре был только Ра-сан. Он сидел в углу, прижав к груди флейту, и дремал над стопкой с сётю. Убедившись, что он спит, я наклонился к Исао-сану:
— Откуда вы узнали?
Он назвал имя своего друга — адвоката, который вел дело Юмэ.
— Значит, от него…
— Угу, — Исао-сан кивнул. — Только он толком ничего не сказал.
— А где она теперь живет?
— Кто ж ее знает.
— Совсем не знаете?
— Ни слуху ни духу. Адвокат, наверное, знает, но он педант, язык за зубами держит. Видно, она сама попросила никому ничего не говорить. Так что, — он пожал плечами, — нам ее пристанища не откроют.
Я не нашелся что ответить. Только пил. В тот вечер почему-то заказал охлажденное саке, а не свой привычный «Хоппи». Смотрел на прозрачную жидкость в чаше и молчал.
— Послушай, Яма-тян… — сказал Исао-сан, неловко потирая ладонью шею. — Хочу с тобой посоветоваться.
— Да… о чем?
— Что делать вот с этим? — он ткнул пальцем в рисунок кошачьего древа, все еще висевший на холодильнике. — Держать его тут просто невыносимо. Сердце ноет… Даже Мамэтаро больше не заглядывает.
Я промолчал. Исао-сан немного постоял в раздумьях, будто ждал, что я скажу хоть слово, потом взглянул на меня, будто прося молчаливого согласия, и сделал шаг к холодильнику. Вдруг откуда-то из тишины раздался голос:
— Давайте… отпустим ее.
Мы оба обернулись. Это был Ра-сан — тот самый, что вечно играл на своей флейте или трубе и почти никогда не говорил. Он сидел облокотившись на стойку, и лицо его, измятое и уставшее, казалось тряпицей, забытой в углу.
— Отпустим Юмэ-тян… — повторил он. — Давайте отпустим… — в голосе его дрожали слезы.
Исао-сан, не говоря ни слова, кивнул. Я тоже тихо сказал:
— Хорошо, давайте отпустим.
Исао-сан подошел к холодильнику, снял лист с рисунком котов, долго держал его в руках, потом аккуратно сложил пополам и убрал в стойку. Ра-сан опустил голову и снова уткнулся в свою флейту.
Он сказал «отпустим». Но я знал, что на самом деле забыть не получится. Пока я пишу — не для всех, а для кого-то одного, — я не смогу вычеркнуть из памяти человека, который когда-то указал мне этот путь.
Но я решил, что с этой минуты перестану искать Юмэ. Наверное, она сама старается отринуть все прошлое и начать новую жизнь. И может быть, даже то, что мы все еще помним о ней, для нее уже большая тяжесть.
В баре звучал Mr. Bojangles в исполнении Боба Дилана. И я подумал, что в такой вечер хотелось бы слышать не его прокуренный голос, а голос Нины Симон — мягкий, как ночь, и темный, как покой.
Глава 12
Время текло своим чередом. Над улицами Синдзюку проплывали облака, такие же прихотливые, как сны. Среди неонового света рождались надежды, угасали разочарования и, принимая человеческий облик, исчезали в неизвестности.
Как и прежде, я часто бываю в «Каринке». Иногда сижу у стойки, как обычный посетитель, но чаще стою по другую сторону — у плиты. Когда поступает заказ, я подхожу к грилю и переворачиваю зеленый перец. Стараюсь, чтобы кожица слегка подрумянилась, но не сгорела.
Секрет приготовления мне когда-то открыла Юмэ-тян. Главное — позволить перцу прожить свой короткий сон до конца, чтобы внутри он пропарился как следует. Я терпеливо переворачиваю перцы, пока из них не начинает сочиться умами, пока семена не станут мягкими и съедобными, чтобы сны, что снились перцу в его зеленых каморках, превратились в историю на языке того, кто его попробует.
Сквозь стеклянную дверь я вижу улицу. Поток людей бесконечен, как река из света и теней. На месте того старого отеля любви теперь совсем другое место. Сначала была парковка, потом бар с пальмами и бумажными фонариками, а теперь — онсэн, где можно остаться на ночь. Говорят, бурили очень глубоко, чтобы из-под земли забил настоящий горячий источник.