— О, вот как? Это ведь хорошо.
Я постарался произнести это бодро, даже чуть громче, чем требовалось, чтобы заглушить шум Кабуки-тё. Но в груди поднималось то странное чувство — не ревность и не боль, а тихое одиночество, похожее на далекий звук колокольчика в тумане.
— А твой муж чем занимается?
— Он повар. После того как я ушла от всех вас, я решила начать жизнь с чистого листа и переехала в Нагою.
— В Нагою? — переспросил я.
— Да, в район Фусиими. Мой адвокат советовал это место, потому что у него там были знакомые в одном японском ресторане. Я устроилась туда работать и… сошлась с поваром.
— Да ну, правда? — я кивнул, стараясь улыбнуться. А внутри все звенело и болело от вопросов.
Почему ты не вернулась? Я ведь писал тебе письма, почему ты ни разу не ответила?
Но ни одно из этих слов не сорвалось с языка, и я снова сделал вид, что ничего не происходит, словно все, что есть между нами, — это просто вечерняя прогулка под огнями Кабуки-тё.
— У меня тоже есть ребенок. Дочка, — продолжила Юмэ.
— Сколько ей?
— Скоро пойдет в первый класс средней школы.
— Вот как… Поздравляю, Юмэ-тян.
— Спасибо.
Мы говорили понемногу, будто крались вокруг главного, боясь спугнуть прошлое. Так, шаг за шагом, обошли весь Кабуки-тё и снова оказались под красным фонарем бара. Я еще раз спросил:
— Может, все-таки зайдешь?
Но Юмэ вновь покачала головой:
— Прости. Не могу.
Она остановилась, открыла сумку и на мгновение опустила глаза, будто собиралась с духом.
— Я и правда… твоя читательница.
На ладони блеснула обложка — «Золотые и серебряные гортензии». Мой сборник. Потертые края, чуть пожелтевшие страницы явно свидетельствовали о множестве прикосновений.
— Не счесть, сколько раз я перечитывала, — сказала она, и в голосе ее прозвучало что-то среднее между улыбкой и вздохом.
— Даже не верится… — выдохнул я. — Не думал, что однажды ты появишься передо мной с этой книгой.
В ее взгляде переплелись нежность, грусть и что-то еще — неуловимое, словно дым. Она вынула из сумки ручку.
— Если можно… оставь автограф.
— Автограф? Конечно.
Я взял книгу и ручку, но пальцы дрожали. Воздух вдруг стал густым, неровным. Казалось, если вдохну чуть глубже, то легкие просто лопнут.
— Как написать? «Юмэ-тян»? Или настоящее имя? — спросил я, чтобы хоть немного прийти в себя.
Но, не успев договорить, ощутил, как щеки свело холодом. У Юмэ лицо тоже изменилось, будто между нами проскользнула тень.
— Знаешь… раз уж мы в Синдзюку, то пусть будет «Юмэ-тян».
— Ладно, — кивнул я. — Но…
Пальцы снова ослушались. Ручка выскользнула, я выругался сквозь зубы:
— Черт… Надо бы где-то присесть. Раз уж в бар нельзя, может… сходим в святилище Ханадзоно?
Юмэ почти сразу согласилась.
— Да, я тоже хотела поговорить сидя. На самом деле… я пришла, потому что должна была сказать тебе кое-что.
— Обязательно? — спросил я.
Ветер, гулявший меж вывесок, будто стих, прислушиваясь к тому, что будет дальше.
— Да. Возможно, это нечто важное.
Левый глаз Юмэ будто впился в меня — внимательный, почти осязаемый взгляд. Я почувствовал, как внутри все сжимается, и спросил о том, что давно зудело в груди:
— Скажи… ты приходила к бару не только сегодня, ведь так?
Она опустила глаза и уставилась в мокрый асфальт.
— Да…
— Я так и думал. Жаль, что не заметил тебя раньше.
Юмэ покачала головой. Чуть смущенно, по-детски. Потом подняла глаза, посмотрев на меня взглядом, полным света и тени.
— Тогда пойдем в святилище Ханадзоно.
Я попросил ее подождать на углу и вернулся в бар. Хирото один отбивался на кухне от потока заказов, но я молча снял фартук. Из ящика у холодильника я достал то, что лежало там уже много лет — ждало часа, когда прошлое вновь постучится. Сунул книгу в сумку и, пробравшись мимо гостей, вышел на улицу.
Мы с Юмэ поднялись по каменной лестнице рядом с полицейским участком. На площадке за павильоном Ханадзоно пахло ночным ветром и чем-то вроде ладана. Отсюда можно было увидеть огни Золотой улицы, такие далекие и мерцающие, напоминающие эхо прожитых дней.
Мы сели рядом. Руки мои уже не дрожали. Я подписал книгу, и Юмэ сложила ладони, как в молитве.
— Спасибо, — сказала она, бережно убирая сборник в сумку, словно прятала туда что-то бесценное.
Я рассказал, что коты в этих краях давно перевелись.
— Вот как… — отозвалась она равнодушно, глядя в сторону.
Над нами висела полная луна. Ее свет смешивался с неоном Кабуки-тё, и все вокруг будто растворилось в серебристом сиянии. Я видел лицо Юмэ ясно, как тогда, двадцать пять лет назад.