Коты Синдзюку [新宿の猫][Shinjuku no Neko]

— Я… — Она провела пальцем по ремешку сумки.

— Что такое?

— Я уезжаю из этой страны.

— Что? Правда?

— Всегда этого хотела. А муж слушал, слушал — и, кажется, тоже загорелся. Мы копили деньги, ждали случая. И вот его пригласили шеф-поваром в японский ресторан. Едем всей семьей.

— Здорово… — протянул я тихо. — И в какую страну?

— Как думаешь?

Она исчезнет. Исчезнет из Японии, из этих улиц, где все начиналось. Казалось, будто холодная роса осела внутри груди. Но я все же заставил голос звучать легко:

— Ну… может, в Нью-Йорк?

Юмэ улыбнулась и покачала головой.

— В Стамбул.

— Что?

— В японский ресторан в Стамбуле.

Я уставился на нее, а потом непроизвольно рассмеялся, хлопнув в ладоши.

— Как здорово! Кажется, ты ведь когда-то мечтала туда поехать. Вы с мужем молодцы, что решились на такой смелый шаг.

— Моя дочка тоже в предвкушении, — мягко сказала она. — Но я пришла не ради этого. Просто подумала, что, быть может, мы не встретимся больше… и я должна наконец сказать то, что не сказала тогда.

— Вот как… Тогда я тебя слушаю.

Я не понимал, что творится у нее в душе, но чувствовал, что приближается нечто, что изменит все. Юмэ-тян открыла книгу — наугад, на первой странице. Свет был тусклым, но она не нуждалась в нем.

— Я перечитывала этот сборник столько раз, что запомнила начало. Стыдно читать при авторе, но… можно я немного прочту?

— Да. Хотя, пожалуй, стыдиться скорее должен я.

Юмэ ухватилась за книгу чуть крепче. Пальцы ее слегка дрожали, но голос звучал удивительно ровно.

Золотые и серебряные гортензии.
Когда у всех еще были детские лица,
нам велели нарвать цветную бумагу и сделать аппликацию.
Под руководством учительницы мы все собрались у клумбы во внутреннем дворике.
Только что прошел дождь, и выглянуло солнце.
Гортензии цвели пышным цветом.
И листья, и лепестки — все было в каплях влаги.
Я завороженно смотрел на капли,
готовые вот-вот скатиться.
В каждую каплю вбирался целый мир.
И соседский друг, и синее небо,
и даже сами гортензии — все сияло внутри капли.
И я тоже стоял вниз головой внутри капли
и пристально смотрел на гортензию.
Среди цветной бумаги, что у меня была,
не оказалось цвета, способного передать сияние гортензии.
Поэтому я оторвал золотой лист.
И серебряный тоже.
И вырастил огромные цветы
золотых и серебряных гортензий.
На следующий день наши аппликации гортензий вывесили в классе.
На каждой гортензии красовался кружок — «цветочек».
Лишь на моей гортензии был двойной кружок.
Учительница что-то написала рядом с моей сияющей гортензией:
«Такого цвета гортензий не бывает».
Я стоял и стоял перед своей сияющей гортензией,
пока друг не пришел звать меня выйти на улицу.
«Наверное, я вижу мир иначе, чем все».
Стоя вниз головой внутри капли,
я побежал через школьный двор.

Юмэ закончила читать. Пальцы ее все еще лежали на странице, будто не решались отпустить, боялись потерять опору. Мы сидели молча. Внизу, за красными воротами святилища, шумел Кабуки-тё, и казалось, что этот шум долетает до нас сквозь стеклянную толщу, ту самую, внутри которой все отражается вверх ногами.

Я смотрел на Юмэ. Она чуть улыбалась. Улыбка ее была все той же, как в ту ночь перед Рождеством. В ее взгляде было столько тихой благодарности, что у меня защипало в глазах.

— Знаешь, Яма-тян, — сказала она наконец, — я всегда думала, что эти гортензии… это про нас.

Лунный свет вдруг стал похож на ту самую каплю, внутри которой отражался целый мир: с неоном, ветром, нашими жизнями, перевернутыми вниз головой.

— Да, возможно. Но если честно, меня это уже не так заботит, — ответил я, глядя куда-то мимо, туда, где неоновые вывески Синдзюку тускло мерцали среди ветвей деревьев.

Это была чистая правда. Тот давний стыд, что жил во мне столько лет, словно выветрился вместе с дождями и туманами. Юмэ тихо кивнула, будто тоже это почувствовала.

— Знаешь… я ведь все время думала об этом, — произнесла она тихо. — О твоем первом стихотворении, которое ты прочитал мне. Тогда я ничего не сказала. Не смогла. А должна была.