— Не надо, — я поднял руку, прося ее остановиться, но Юмэ продолжила:
— Нет, послушай. Я ведь… завидовала тебе. — Она слегка улыбнулась. Так, будто сама не верила своим словам. — Завидовала тому, что ты видишь мир иначе. Не тому, что у тебя что-то не так, а наоборот. Ты видел все по-другому. Глубже. И в твоих стихах есть та самая капля, о которой ты писал. Там ведь целый мир, правда?
Я молчал, потому что она, как всегда, попала в самую точку. Что тут еще можно было сказать?
— А я, — продолжала Юмэ, глядя на свои ладони, — всю жизнь видела только поверхность. Людей, слова, улыбки. Все казалось простым, но… когда ты исчез, я впервые поняла, каково это — смотреть и не видеть.
Над святилищем звенели колокольчики, их перезвон растворялся в ночном воздухе. Я вдруг осознал, как давно не слышал этого звука.
— Яма-тян… — Юмэ чуть повернулась ко мне, и в ее глазах дрожал лунный свет. — Мне нужно было сказать это очень, очень давно. Тогда… в ту ночь перед Рождеством. Но я испугалась.
Она глубоко вздохнула, словно набиралась сил.
— Прости, — сказала Юмэ, глядя прямо на меня. — За то, что ушла. За то, что не отвечала на твои письма, за то, что тогда… просто исчезла.
Я открыл рот, но слова так и не сумели сорваться с губ. Только тихий вздох. Все, что я хотел спросить, все, что хранилось во мне двадцать пять лет, вдруг оказалось ненужным.
— Я думала, если исчезну, ты забудешь меня, — шепнула она. — Но, видимо, я ошибалась.
Я посмотрел на нее и понял, что луна в небе точно такая же, как тогда, много лет назад. И все, что мы когда-то не сказали друг другу, наконец было произнесено.
— Спасибо, что пришла, — сказал я тихо. — Это… правда важно.
Она улыбнулась — устало, по-взрослому, но в этой улыбке еще мерцала та девочка с серебряной гортензией.
— И все же, Яма-тян… — добавила она, глядя на фонари под святилищем. — Я рада, что ты остался тем, кто видит мир иначе.
— В молодости, конечно, я переживал, — ответил я, помолчав. — Потерять работу по профессии было тем еще ударом для меня. Но, знаешь, именно из-за этого я и пошел своей дорогой. Прожил жизнь, не похожую ни на чью. И твои слова, Юмэ-тян, о том, что не стоит писать для толпы, стали для меня спасением и буквально открыли мне путь. Стихи и сказки приносят гроши, поэтому я подрабатываю в баре. Наверное, если бы я стал успешным сценаристом, у меня не было бы проблем с деньгами. Но, думаю, тогда я был бы уже мертв. А так… я доволен. Это жизнь, которую я прожил сам, по собственному лекалу. Без подражаний, без масок.
— Я рада. Тогда я действительно рада, — прошептала Юмэ, прижимая сборник к груди. — И знаешь, я все еще люблю кошек. Но теперь читаю о них серьезные книги. И недавно, к слову, узнала нечто удивительное.
— Что именно?
— Все кошки — дальтоники.
— Что? — я невольно улыбнулся.
— Да, — кивнула Юмэ. — Для них главное не цвет, а свет. Их предки охотились в темноте, им нужно было улавливать каждое движение, поэтому цвет для них не имел никакого значения. Зато они знали, как свет дышит. Как тьма рождает сияние. Это помогало им выживать.
— Правда?
— Заметь, днем их зрачки тонкие, как щелочки. Зато ночью — круглые, как луна, чтобы не упустить ни единой искры света.
Я слушал, и сердце мое стало тихим, будто кот, свернувшийся клубком у ног.
— Не знал этого, — сказал я, помолчав.
— Яма-тян, — ее голос стал мягким, почти бархатным. — Думаю, ты был котом. Поняла это, когда читала твои стихи. Поэтому и пришла сказать тебе: если ты все еще мучишься из-за глаз, то не стоит. Просто живи. Доверься свету, который видишь по-своему.
— Спасибо, Юмэ-тян… — выдохнул я. — Значит, я был котом?
— Ага. Поэтому, думаю, мы там и встретились. Ты был тем, кто мог жить на том рисунке кошачьего древа.
— Понятно…
Мы долго сидели молча. В груди у меня будто звякала банка с карандашами. Все перемешалось: свет, боль, нежность, растерянность. Одна из дверей моей души распахнулась, и наружу хлынуло все то, что я годами держал под огромным амбарным замком.
— Если я был котом на том рисунке, — сказал я наконец, — почему ты нас тогда отвергла? Я писал тебе, писал, а ты молчала. На встрече ты была холодна как лед… Почему?
Юмэ вздохнула. Отвела взгляд, подняла подбородок, будто смотрела на небо, которого здесь не было.
— Я… тогда натворила… — ее голос дрожал, слова звучали медленно, как шаги по тонкому льду. — Мне было просто невыносимо стыдно. Я думала, что больше не могу, не имею права видеться или встречаться ни с тобой, ни с кем-то еще. Думала, что должна жить одна и… Возможно, тогда я была беременна.