Я забыл даже о своей кружке и перечитывал стихотворение о восемнадцатом коте снова и снова. Читал, не сдерживая себя, оставаясь тем же самым плаксой, каким был когда-то. Мое сердце все еще блуждало где-то там, в тепле того человека, с которым мы когда-то обнимались среди руин, пока Хирото не окликнул меня:
— Что с вами, Яма-сан?
С той ночи на холодильнике в «Каринке» появился новый рисунок кошачьего семейства. Оригинал я храню у себя в кабинете бережно, как святыню. А на холодильнике висит копия: пусть закоптится от дыма с гриля, зато будет на виду. Иногда гости, заметив рисунок, спрашивают:
— А это что?
Я не вдаюсь в подробности и обычно отвечаю:
— Когда-то давно, когда в этих краях водилось много кошек, тут бывал человек, который их очень любил. Это он нарисовал.
Недавно один молодой парень, зашедший просто так, задержал взгляд на рисунке дольше обычного. Он рассказал, что недавно окончил университет где-то в регионе и теперь работает в Токио. Похоже, у него еще не так много друзей. Свою первую кружку «Хоппи» он выпил, не отрываясь от смартфона. Но ко второй поднял голову и вдруг спросил:
— Что это за рисунок?
Я объяснил ему. Он удивился:
— Неужели было время, когда в Синдзюку водилось столько кошек?
Я кивнул и показал на кухонное окно:
— Они так часто появлялись за этим окном, что мы даже заключали пари, какая кошка придет следующей.
Парень рассмеялся, держа кружку в руке, но, кажется, не поверил. Вместо того чтобы продолжить разговор, он стал жаловаться на жизнь в Токио: сказал, что любит кошек, но не может завести из-за тесной квартиры.
— А зачем заводить? — сказал я, наливая себе очередной «Хоппи». — С ними можно просто дружить.
— Наверное, вы правы, — кивнул он и тут же принялся за только что приготовленный мной жареный перец. — Невероятно вкусно! — Его глаза засветились, и он съел все до самой плодоножки. А потом вдруг воскликнул:
— Ого! — И показал на кухонное окно.
На заборе сидел кот. Кот в маске. Тот самый Гранатик, который однажды появился в святилище Ханадзоно, в ночь, когда я по-настоящему попрощался с Юмэ-тян. Гранатик прижался мордочкой к стеклу, взглядом окинул все помещение и посмотрел на нас с выражением, будто спрашивал: «Что, опять веселитесь?»
А потом плавно, почти бесшумно скользнул в темноту за окном.
— И правда приходят кошки, — сказал парень.
— Ага, — ответил я.
По случайному совпадению в тот самый момент в баре заиграла та же песня, что звучала в ночь, когда я впервые открыл стеклянную дверь «Каринки»: Downtown Train Тома Уэйтса.
— «Если бы я тогда сел на тот поезд… может, мы бы снова встретились…» — его прокуренный голос хрипло выводил слова, растворяясь в гуле последнего куплета.
Очередная ночь в Синдзюку подходила к концу. Неон уже гас, уступая место первому свету. Где-то вдали стихал шум поездов, и казалось, что город наконец выдохнул.
В баре оставались лишь я, луна за мутным стеклом и старая песня, звучавшая будто из другого времени. Я провел ладонью по стойке, на которой блестели капли расплесканного «Хоппи», и тихо сказал в полумрак: