Неожиданно странное, щемящее, почти гнетущее чувство охватило Горислава. Пожалуй, лишь однажды ему довелось испытать нечто подобное — во время путешествия по амазонской сельве. Там, как и здесь сейчас, зачарованное царство первобытного леса, протянувшегося на многие сотни верст, казалось настолько самодостаточным и одновременно столь чуждым человеку, словно бы вовсе не предполагало даже самой возможности его существования.
Километра через два-три (хотя сколько-нибудь точно определить пройденное по таежному лесу расстояние — когда тропинка постоянно петляет, огибая древесные завалы, а видимость ограничивается несколькими шагами — затруднительно) все трое вышли на берег мелкой стремительной речушки. Поднявшись на каменистый и обрывистый холм, скорее даже утес, они остановились.
— Ну вот и дошли, — удовлетворенно заявил Борис. — Дозорное, значица, на том берегу.
— Слава тебе господи, — простонал запыхавшийся Хватко, звонко шлепая себя по вспотевшей шее, — а то совсем зажрало комарье треклятое!
— Комар — что! Он крупный, хлоп — и нет его. Потом хуже будет, — доброжелательно посулил проводник.
— Куда еще хуже? — ужаснулся Вадим.
— Как солнце зайдет — мокрец появится, тогда, значица, сам поймешь...
В это время Костромиров, стремясь найти наиболее подходящее для обзора место, неосторожно сделал пару шагов назад; вдруг камни под его сапогом поехали, он потерял равновесие, оступился и, взмахнув руками, кубарем покатился под откос. Врезавшись в густые заросли колючего стланика, смягчившие тяжесть падения, он пробил их насквозь и с размаху рухнул еще глубже — в какой-то овраг, сырой и темный.
Впрочем, упал он довольно удачно — на что-то мягкое и влажное. Наверное, мох, подумал Горислав, открывая глаза и с болезненным стоном поднимаясь на четвереньки.
Но это был совсем не мох — прямо под ним лежало окровавленное и чудовищно растерзанное человеческое тело.
Глава 3
Зимовье Дозорное
«Не мечтай о светлом чуде:
Воскресения не будет!
Ночь прошла, погаснул свет...
Мир исчезнул... мира нет...»
Костромиров еще даже не успел толком среагировать на свое жуткое открытие, когда ощутил у себя на лице тяжелое дыхание и услышал сдержанный рык какого-то крупного зверя. С опаской подняв глаза, он столкнулся с налитым кровью взглядом огромного волкодава; тот, вместо приветствия, оскалил здоровенные клыки и снова угрожающе взрыкнул.
— Белка, сидеть! — раздался чей-то повелительный окрик.
Подняв глаза еще выше, Горислав увидел нацеленный ему прямо в лоб вороненый ствол охотничьего карабина; последний находился в руках сивобородого деда весьма разбойного вида.
Костромиров попытался подняться на ноги. Заметив это, старик передернул затвор.
— И ты сиди, где сидишь, — приказал он, поведя для наглядности стволом.
— Вы все не так по... — начал было Горислав.
— Человечину жрать любишь, поганский царь? — перебил бородач, недобро усмехаясь.
Тут сверху, из-за спины Горислава, послышался треск сучьев и сивобородый немедленно вздернул ствол.
— Эт-то еще... — нахмурился он. —...Эге! Эге-ге!.. Борюн, никак ты?!
— Здорово, значица, Егорыч, — с пыхтением отозвался подоспевший проводник. — Чего это ты с ружьем? Стряслось чего? — И, обращаясь к Костромирову, пояснил: — Это муж моей сеструхи, значица. Антон Егорыч.
— Тьфу ты, поганский царь! — с досадой сплюнул охотник, опуская карабин. — Так этот турист, — он ткнул в сторону Горислава, — с тобой, что ли?
— Со мной, все со мной! Ой-ей-ей, а... а чего... а кто там у вас... лежит?
— Спускайся, сам увидишь, — пробурчал Егорыч и добавил, обращаясь к Костромирову: — Не обессудь, мил человек, я же тебя за душегуба принял, за людоеда.
— За кого?! — поразился Горислав. — У вас тут людоедство в обычае, что ли?
Встав с колен, он поспешно отступил в сторону и оглядел труп. Это было тело молодого мужчины, спортивного сложения, одетого в штаны и куртку цвета хаки; штаны заправлены в ботинки армейского образца с высокой шнуровкой. Конкретнее определить внешность парня сейчас не представлялось возможным, поскольку содранный с головы скальп полностью скрывал лицо; на бедрах, груди и руках покойника зияли страшные, глубокие раны — казалось, что из тела вырвали целые куски плоти; живот был распорот от грудины до паха; рядом, на обильно залитом кровью мху, валялся серый клубок внутренностей.