— Так на пожарище нашли три трупа! — возразил профессор с некоторой горячностью. — Все! Слушание по делу Ивана Федоровича Шигина объявляется закрытым.
— Трупа-то три, верно... — хмыкнул Хватко. — А где лежал третий труп, помнишь?
— В подполе и лежал. Полагаю, Шигин пытался доползти до своего секретного отнорка. Да не смог.
— А как, в какой то есть позе он лежал? — снова спросил Вадим.
— В обыкновенной, — пожал плечами Костромиров. — вытянувшись, как стойкий оловянный солдатик...
— Вот именно! — поднял палец Хватко. — Труп лежал навытяжку. А чтоб ты знал, когда человек сгорает заживо, его мышцы непроизвольно сокращаются и тело принимает характерную скукоженную позу, в криминалистике она именуется «позой боксера».
— Постой... — задумался ученый. — Выходит, человек в подполе был уже мертв на момент пожара?
— Именно. А потому это никак не мог быть Шигин!
— Чей же это труп, по-твоему?
— К примеру... того же Сергея Бухтина — последнего из спелеологов. Мы же его так и не нашли.
— Последний спелеолог — я! — возмутился Пасюк. — И пока еще живой спелеолог.
— Погоди-ка, погоди... — нахмурился Горислав. — Но у трупа в подполе не было рук! Э не-ет, шалишь, брат! Все-таки это тело Шигина!
— А вот этого обстоятельства я не могу объяснить, — покрутил головой Вадим. — Хотя руки вполне могли оттяпать и у Бух-тина... те же бабки-людоедки... опять же, рук-то нет, а куда тогда подевались шигинские лапы-протезы? Сгорели вчистую? Сомнительно...
— Да кончайте вы про своего Шигина! — взмолился Пасюк, свесив голову с полки. — Жив, мертв... ромашка какая-то! Мне тут другой вопрос — поважнее — не дает покоя...
— Какой? — разом спросили его друзья.
— Из чего была начинка у тех пельменей, которыми нас шигинские старухи потчевали?
— Предлагаю даже не думать об этом, — отрезал Горислав Игоревич Костромиров, глядя на стремительно зеленеющее лицо старшего следователя Хватко.
Петр ЛЮБЕСТОВСКИЙ
БЕЗ ГНЕВА
И ПРИСТРАСТИЯ
«Эй, посылайте на смену, старый звонарь отзвонил». Эта фраза из Короленко последнее время то и дело вертелась в голове следователя районной прокуратуры Анатолия Дмитриевича Кируты.
Он все чаще задумывался об отставке — возраст давал себя знать. Обострились старые болячки — издержки производства, и это не могло не сказаться на результатах работы. Следуя совету бывалых артистов, важно было уйти со сцены вовремя, пока не освистали. Кирута подал рапорт прокурору, и тот не без сожаления заметил, что вынужден будет удовлетворить его просьбу, как только прибудет замена.
И вот замена прибыла в лице выпускника юридического института Станислава Стрижевского. Рослый, спортивного телосложения брюнет с красным дипломом в кармане внушал доверие опытному следователю.
Теперь можно было спокойно уходить на заслуженный отдых. Дело, которому было отдано четыре десятка лет — в надежных руках. Так считал Кирута. Он был убежден, что за такими крепкими, грамотными, уверенными в себе ребятами, как Стрижевский, будущее правоохранительной системы.
Кирута ошибался в людях редко. Убеленный сединой следователь слыл в прокуратуре не только профессионалом своего дела, но и весьма проницательным человеком, тонким психологом. Стоило ему хотя бы накоротке пообщаться с фигурантом по делу, и он мог твердо сказать, кто перед ним: случайно оступившийся человек или закоренелый преступник, пытающийся выкрутиться и пустить следствие по ложному следу. Молодые следователи, видя, как очередной подозреваемый путается в показаниях, шутили меж собой: «Надо Митричу предъявить. Этот «детектор лжи» выведет его на чистую воду».
Передавая дела Стрижевскому, Кирута наставлял молодого коллегу:
— Задача следователя, в конечном итоге, сводится к одному: без гнева и пристрастия надлежит ответить на классический вопрос: кому это выгодно?
Впереди тебя ждут как текущие дела, так и дела прошлых лет. Они не просты и тем привлекательнее для настоящего следователя. Помни, что шансы раскрыть любое самое сложное дело, есть всегда. Надо только иметь ньютоновское терпение думать об одном и том же. Следователь побеждает, если начинает думать о своем деле всегда.
Единственная улика
На ночном перроне не было ни души. Станция и прилегающий к ней поселок давно погрузились в глухую осеннюю тьму. И только у входа в вокзал горел тусклый фонарь, высвечивая небольшой оранжевый пятачок.