Следующий кадр не отличался от предыдущего — да и что могло измениться за мгновение?
— Еще, — попросил Колодан. — Переключите, пожалуйста, на трехмерную передачу. Здесь важно пространственное расположение...
— Четкость будет хуже, — предупредил Борщевский.
— Давайте попробуем.
Изображение отделилось от стены, вспухло, стало бесформенным белым комом, будто плотное облако пара повисло над столом, но через несколько секунд в белесой дымке проявились линии, возник цвет, и в шарике экрана — затылок Чистякова, седые хлопья волос, и впереди еще один шарик, где плавали формулы, казавшиеся теперь не рыбами, а морскими гадами, червями, плезиозаврами, готовыми слопать друг друга.
— Еще кадр, — потребовал Колодан. — Так. Следующий. Дальше. Еще.
Будто врач, приложивший стетоскоп к груди пациента и требующий: «Дышите. Не дышите. Теперь опять дышите...»
— Стоп, — сказал Игорь. — Дайте кадр номер три. Хорошо. Теперь одиннадцатый. Видите? Нет, вы видели?
Он возбужденно тыкал пальцем в изображение, которое, как казалось Лиде, ничем не отличалось ни от первого кадра, ни от двадцать первого.
— Что мы должны увидеть? — недовольно сказал Борщевский. — Не говорите загадками или давайте поищем что-нибудь более...
— Да это и есть более! Вы можете минут на десять оставить меня в покое? Я тут сам... Как вы переключаете кадры... Ага, понял. Отойдите, прошу вас.
Борщевский пожал плечами и отошел от стола.
— Дадим ему десять минут, — сказал он Лиде. — Что-то он увидел, а что — все равно не скажет, пока не разберется. Лидия Александровна, у вас есть что-нибудь съедобное? Я не ел с вечера, а по ночам, если не сплю, на меня нападает страшный жор, извините.
Лида приготовила бутерброды с семгой и новой колбасой, которую в последнее время рекламировали по всем каналам: «Нектар» был объявлен чуть ли не новым символом двадцать первого века. Вкус колбаса имела — если верить рекламе — такой же, как лучшие сорта салями, но в ней не было ни грамма натурального мяса, для приготовления «Нектара» не забили ни одного животного, вкуснятина, которую на экранах потребляли сотни жующих челюстей, была приготовлена из стволовых клеток на поточной линии Пичугинского комбината.
— Говорят, — сказала Лида, ставя на стол тарелку с бутербродами, — в Штатах только этим и питаются. В новостях...
— Вы верите новостям? — удивился Борщевский, откусив от самого большого бутерброда и взглядом попросив Лиду налить ему чаю.
— Нет, — тусклым голосом сказала Лида. — Из стволовых клеток пока умеют делать только органы для трансплантации. И то не всегда получается.
— Ну, это у нас, — неуверенно возразил Борщевский. — А там...
— Там тоже, — покачала головой Лида. — Если бы умели...
Она не стала продолжать фразу, и Борщевский спросил с неожиданным напором:
— То что?
— Ничего... — пробормотала Лида, не поднимая взгляда.
На пороге возник Колодан — довольный, улыбающийся.
— Мне бутерброды оставили? — спросил он. Увидел тарелку, сел к столу между Лидой и Борщевским и сразу откусил полбутерброда, отчего стал похож на хомяка, готовящегося пережить суровую зиму.
— Что? — Борщевский обернулся к Колодану. — Есть интересное?
— Конечно! — Игорь кивнул и забрал с тарелки последний бутерброд. — Начну издалека, хорошо? Со статьи Чистякова в «Физикал ревью леттерс». Я в то время еще в универе учился, интересовался больше физикой частиц, совсем не космологией. Правда, статью нельзя было назвать космологической; скорее, речь там шла о физике восприятия Многомирия... Проблема наблюдателя, слышали о такой? Если наблюдать за какой-нибудь частицей, то ее состояние изменится — только потому, что вы на нее смотрите. Наш мир состоит из множества элементарных частиц, и то, что вы их не видите невооруженным глазом, не означает, что вы не участвуете в наблюдении за их движением — меняя их импульсы, координаты и тем самым влияя на состояние всей макросистемы. В той статье Чистяков пытался математически описать процесс предсказаний, попыток предвидений будущего.
— Как работают фантасты? — Борщевский не мог слушать молча.
— Фантасты... — Игорь пожевал губами, будто пробовал на вкус страницу фантастической книги. — Фантасты тоже, да. Но Чистяков писал о ясновидящих. Так называемых... В той статье он задавал вопрос: почему большая часть предсказаний оказывается чушью, но некоторые из них, процентов пять обычно или чуть больше, так точны, что совпадают детали, о которых предсказатель знать не мог? Реакция на статью тоже была предсказуемой — все это чепуха по определению и часто прямое надувательство, а те редкие прозрения, которые действительно порой случаются, есть результат случайного совпадения. До Чистякова никто толком на хорошем теоретическом уровне этого явления и не рассматривал. Сами ясновидцы — потому, что люди они, в основном, действительно дремучие, теория, особенно квантовая механика и статистическая физика, для них что китайская грамота. Они практики — либо в области облапошивания клиентов, либо в области предсказаний, которые делаются, как они сами говорят, в измененном состоянии сознания, то есть — ни объяснить, ни даже понять собственные действия они не могут. А физики теорией подобных явлений не занимались, но уже по другой причине — не было надежной наблюдательной и экспериментальной базы. В той статье Чистяков рассматривал ясновидение с точки зрения квантового Многомирия. Он применил математический аппарат, который обычно используют в квантовой физике — в теории струн, например. Очень сложная математика. Кому охота в ней разбираться, искать возможные ошибки, если на это надо потратить много дней, а выводы гораздо легче оценить из общефизических соображений? Так же поступили и с работой Чистякова. Математику никто не проверял, потому что физика показалась не обоснованной. Идея же была в том, что сознание человека — не только человека, впрочем, но всех живых существ — работает в двух взаимосвязанных режимах: параллельном и последовательном. Это прямо вытекает из предположения о Многомирии. В те годы физики активно обсуждали представление Многомирия в виде кристалла Менского... Помните притчу о слоне, которого изучали слепцы? Один щупал ногу, другой хобот, третий хвост, и у каждого оказались свои представления о внешности животного. Кристалл Менского примерно так же объясняет, почему мы видим и ощущаем только одну грань Многомирия — ту, в которой существуем как физические наблюдатели.