Изображение увеличилось, Игорь показал ноги Чистякова и то место, куда он смотрел — деревянное крыльцо, крашеные доски, краска облупилась, между досками выглядывали стебельки травы и какой-то мелкий цветок, несколько муравьев тащили ветку... На что тут смотреть?
Изображение дернулось, теперь Колодан видел Чистякова в полный рост. Тот был в черном костюме-тройке, брюки суженные, пиджак распахнут, жилетка застегнута на все пуговицы, белая рубашка, только галстука не хватает, кто же надевает такой костюм без галстука? И лицо у Чистякова... старое лицо, морщинистое, изрезанное, как долина Шпеера на Марсе, где множество оврагов и расщелин перекрывают друг друга, лет восемьдесят ему, если не больше, а взгляд молодой, пристальный, на что же он все-таки смотрит так внимательно? Карие глаза, конечно, карие, а не голубые и не зеленые; почему в прошлом кадре у Чистякова были зеленые глаза? А почему в этом кадре у Чистякова такое старое лицо?
— Костюм, — пробормотала Лида. — Никогда не было у деда такого... Он терпеть не может костюмы. А жилетка...
— Это будущая картинка, Лида, — сказал Колодан.
Лида оттолкнула Игоря и медленно пошла к экрану, поднимая руки. Хотела потрогать изображение? Нет, остановилась в двух шагах, что-то привлекло ее внимание...
— Деду здесь лет восемьдесят, — сказала она тихо. — Значит, все будет хорошо.
— Гм, — хмыкнул Игорь. — Да... Конечно.
Похоже, он не был в этом уверен.
— Еще, — сказала Лида. — Два-три кадра.
На следующем кадре был коридорчик, который вел к кладовой. Слева окно, пыльное стекло, свет падает косо, на полу тень от рамы, а справа стена, две полки с какими-то банками, странно, Игорь помнил, как они в этот коридор вбежали, как увидели следы на полу, сейчас не видно, камера не показывает пол, зато видно другое — Чистяков стоит у правой стены, на нем та самая пижама, что была утром, когда Колодан пришел брать интервью, это точно тот Чистяков, и рубаха на нем та же, утренняя, он отлично ее запомнил, и легкая небритость, взгляд рассеянный, никуда Чистяков не смотрит, ничего вокруг не замечает, думает о чем-то или, наоборот, ни о чем?
— Еще, — сказала Лида.
Еще был Чистяков на фоне раскрытой двери в кладовку, этот момент Игорь тоже помнил, конечно. Он хотел войти, заметил мелькнувшую тень, обернулся, женщины обернулись тоже и увидели призрак. А Чистяков в это время, получается, выходил из кладовой? Это был другой Чистяков, виден он был по пояс, аккуратная синяя рубаха с закатанными рукавами, две верхние пуговицы расстегнуты, тощая шея делает его похожим на ощипанного цыпленка, лицо мрачное, взгляд суровый, что-то Чистякову не нравится, чем-то он сильно недоволен, а цвета глаз не видно, слишком темно...
— Эту рубашку, — сказала Лида, — я в прошлом месяце выбросила, она была совсем старая.
— Пока достаточно, — Колодан погасил экран.
— Лидия Александровна, — Борщевский, не спрашивая разрешения, закурил и поставил зажигалку на подоконник, — у вас найдется что-нибудь покрепче кофе?
— Да, — сказала Лида, и Борщевский, взяв девушку под руку, повел ее к двери. Колодан пошел следом и, сам от себя не ожидая, крепко ухватил руку Борщевского выше локтя.
— Позвольте, — сказал он, открывая перед Лидой дверь в кухню.
Лида достала из холодильника почти пустую бутылку «Смирнова», поставила на стол рюмки, Борщевский разлил водку, выпили не чокаясь, быстро, будто только и ждали момента, когда можно будет расслабиться.
— Садитесь, — радушным тоном хозяина пригласил Игорь. — Попробую объяснить, если вы настроены слушать лекцию по физике.
— Лично я не настроен, — отрезал Борщевский, но все же сел, пристроившись, однако, так, чтобы в любой момент можно было вскочить.
Лида села рядом с Игорем, колени их соприкоснулись, и журналист, ощущая себя мальчишкой-переростком, потихоньку опустил руку и положил ладонь на Лидино колено, она чуть отодвинулась, но руку не сбросила, и опять между ними пробежал ток, Колодан не смотрел на девушку, не сводил взгляда с большого цветка на клеенке, сосредоточился или, наоборот, заставил внимание рассеяться, не бросай меня, сказала Лида, ну что ты, я здесь, сказал он, скоро все кончится, нет, пожалуйста, не говори так, ничего не должно кончиться, я не смогу, если все кончится, ну, хорошо, успокойся, я неправильно нашел слово, не кончится, конечно, но будет хоть что-то понятно, мне и раньше было понятно, извини, что я... ничего, ты ведь не хотела ничего дурного, нет, но мне было страшно, поэтому я разрешила тебе поехать со мной, отчего тебе было страшно, ну, как ты не понимаешь...
— В две тысячи тридцать втором Сергея Викторовича отправляют на пенсию, — сказал Колодан. — Он больше не может работать, уходит в себя, все меньше реагирует на окружающее. Вряд ли кто может сказать точно, когда это началось, это процесс очень постепенный...