После посадки Рауф не знал, что с ней делать. Ну не думал он, что дойдет до этого! На всякий случай приберег «особые капли», но не допускал возможности пускать их в ход. Человек, у которого он их купил, сказал, что есть достаточно большой процент остановки дыхания при передозировке.
Рауфу всегда казалось, что, как только он признается Елене в любви, она бросится ему на шею, и все будут счастливы. Все остальные варианты были чем-то, о чем думают в теории.
В конечном итоге пришлось вести ее к стойке паспортного контроля со стаканом «Джека Дэниелса» в руках. Выглядело натурально. Подпившая особа прибыла на Лазурный берег.
Теперь она сидела как статуя рядом с ним, и только слезы выдавали в этой красивой женщине признаки жизни. Снадобье, которое Рауф капнул в стакан, подействовало еще в самолете. Оно как-то нехорошо изменило ее лицо. Не такой он ее помнил. Не такую он ее хотел.
В институте она была искристой красавицей с вечной улыбкой на лице. А какие груди! А какие ягодички! Огонь! Впрочем, груди у нее стали даже лучше. Рауф сел поудобнее и раздвинул пошире свои длинные худые ноги. Уже несколько часов у него так ломило яйца, что он готов был стонать.
«Так тебе и надо! Сволочь!»
Лене нравилось думать во сне.
Он представил себе всю глупость просьбы потрахаться в гостиничном номере. Лена сейчас на него даже смотреть не желала. Впервые Рауф задумался над тем, чего хочет она. Решил посмотреть на все ее глазами. Это было против установленных в его мире правил. Женщина не думает и не чувствует. Женщина исполняет. И если она исполняет все хорошо, тогда ей дарят красивые наряды, золотые украшения. Он слишком далеко ушел от границ своего мира. Его тянуло к Лене, но разум отталкивал.
«Сейчас, наверное, лучше оставить ее в покое».
Он вдруг покрылся испариной.
«О нет! Это маразм! Что за глупость?.. Нет, мне нельзя было ее любить. Несомненно. А брать ее в Европу? Сейчас! Риск! Ох, какая глупость!»
Раньше он любил рисковать. По-настоящему. Но эта затея — мечта всей его жизни — вдруг превратилась в несуразную детскую шалость. Идиотскую выходку плохо соображающего ребенка, за которую стыдно и ребенку, и родителям. Особенно теперь, когда Лена из искристой студентки вдруг превратилась в холодную статую со стаканом спиртного в руке.
«Нет. Нет... И где этот Борис? Почему не отвечает на звонки? Я его выверну наизнанку...»
«Ты у меня еще настрадаешься. Я придумаю. Обязательно придумаю».
Лена улыбнулась и заметила, что у нее больше не кружится голова.
Где же взять воды? Лена осторожно встала и попыталась пройтись по стенке. Но силы ее оставили. Она тяжело рухнула на лежанку и вернулась в мир снов.
Так плохо Рауф еще никогда себя не чувствовал. Ему не терпелось выместить на ком-нибудь свою злость.
Роман быстро, насколько это было возможно, стащил с себя перегрузочный костюм и, ловко перемахнув через каменный забор, попал в руки полицейских. Двое полисменов целились в него из-за патрульной машины. Еще один стоял чуть дальше и разговаривал с кем-то по рации.
Внутри полицейской машины ревело переговорное устройство. Женский голос на французском языке безучастной скороговоркой объяснял ситуацию в ограбленном магазине.
Как понял Роман, эта троица спешила на вызов, и тут на их глазах самолет упал на крышу дома.
Заметив растерянность на лицах стражей порядка, Роман решил воспользоваться ситуацией и заговорил первым:
— Я ранен. Подвезите меня до больницы, пожалуйста, — сказал он по-французски.
Полицейские продолжали держать его на мушке. Тот, что стоял у машины попросил предъявить документы.
Роман указал на зарево за забором:
— Все там... Может, сначала пожар потушим?
Его попросили повернуться лицом к забору.
Роман решил не рисковать. Теперь уже было незачем.
Когда ему на запястья плотно легли наручники, он подумал: «Эх, Кристинка, как мне тебя не хватает».
Минут через десять его оформили в участке на улице Молен.
Под плакатом с призывом к населению звонить «17» располагалась решетчатая камера, разделенная на два отделения — женское и мужское.
Мужское, видимо, пользовалось большей популярностью среди местных нарушителей правопорядка. Кроме Романа здесь находилось шесть человек. На женской же стороне, отделенной стальной решеткой, сидела молоденькая девица с остреньким носиком и сильно накрашенными глазами. По виду, не то обнюхавшаяся проститутка, не то просто наркоманка.