На волю! В пампасы!
А жабо — что нам жабо! Мы уже и без жабо — лыка не вяжем...
...немедленно выпил.
Вот только не надо сразу про плагиаты, заимствования и прочие неблагородности! Не надо. Никогда, слышите?! Никогда! Если и обнаружит чей недремлющий глаз какую-то аллюзию, знайте: лишь из искреннего уважения к великим предшественникам появилась она, а не из мелкопакостного желания потихоньку стырить и себе приписать! Да ведь ее еще увидеть и распознать надо, аллюзию ту...
Честным приходится быть хотя бы перед самим собою, а честность, в частности (ну, не из первых каламбур, так что же теперь — не жить?!), честность — это когда берешь себе за непреложное правило не выдавать чужих слов за свои. Не лямзить. Слов. Вещи ценные или, там, предметы первые подвернувшиеся, если по клинике клептоман, — пожалуйста. Финансы, они же средства оплаты, они же тугрики-леи-дублоны, — по-моему, со времени изобретения денег все только тем и занимаются. Мысли и идеи — вообще чем дальше, тем больше, потому как поголовье растет, на все пустые мозги не напасешься, а умным каждому охота прослыть.
Но Слово!
Вопреки расхожему мнению, Слово вам не воробей. Не склизкое какое-нибудь насекомое. Слово Сказанное, а в особенности Слово Написанное, пусть на заборе, — это, граждане, документ! Свидетельство эпохи. Живее всех живых. Всех вождей, всех пирамид, стальных городов и той палладиево-плати-новой пластинки, которая, по слухам, уже летит себе где-то за пределами нашей маленькой Солнечной системы, неся сведения о человечестве, как будто они, эти сведения, где-нибудь когда-нибудь кому-нибудь будут интересны...
Слово есьмь бич и Слово есьмь мед, Слово — воскресение и Слово же — геенна огненная. Слово — высочайшее просветление и Слово — гнусная бездна!
Вначале было Слово, и Словом же, уверяю вас, все это и кончится, причем миг тот все ближе и ближе.
(Не знаю, правда, для кого я это говорю, но тех, кто потрудился рассмотреть вышесоставленные слова, не особенно пропуская, — тех хочу обнадежить: до полного распада еще далеко. Все как-то в обесцененном, отрухлявившем мире получается нам выворачиваться, и посему надежда живет.)
Вот, значит, выпил я, и воистину спасительным оказался тот глоток. Тем более что в залапанной грязной посудинке оказалось не что-нибудь, а чистый спирт. Не ректификат и не пищевой «люкс», хотя кто их, «люксы», пробовал, но вполне приличный. Губы осушило и в глотке прижгло сразу. А кислинки, означавшей бы недостаточную крепость, либо ацетонной отдачи технических сортов — их не было.
Не клубились сто десять с тремя четвертью граммов в моем пищеводе, не гуляли туда-сюда вверх-вниз, не пришлось мне морщиться и сдерживать тошноту, чертыхаться и сквернословить, а наоборот, упало моментально и легко, явилось в масть и ко двору.
И душою я очистился и сердцем окреп. Только голос маленько сел, но и это прошло во своевремении.
Однако сразу же, неизбывным сопутствием повисло в синей мрачности вытрезвиловской камеры призрачное полотно с вытканными улицами и крохотульками отдельных домов. И уже точно и отчетливо, властно потянуло меня к южной, примыкающей к реке и порту части невидимой простым человеческим глазом паутины. В самом низу общего плана влекущая точка этак-то находилась. Хотя покамест не точка даже, а размытое пятно.
Я решил внимания не обращать и отмахнул видение, как липкую нить, сморгнул, как слезу набежавшую.
Да ведь и слеза набежала — от спирта.
— Нормально? — все так же шепотом осведомился Небритый. — Запить вот нечем. Волки даже в сортир не пускают. Ты запиваешь? Я — нет.
— Я тоже нет, — просипел я, — нормально и так. Спасибо.
— Во! А то я гляжу — ты мучаешься...
— Как сюда-то пронес?
— А в штанину. — Он ухмыльнулся краем рта. Губы у него были как оладьи, глаза прятались за синяками. — На шмоне курканул. Колеса прям с носками сдернули, а малую (он произнес на «у») не заметили. Нет, ты скажи, ну носки мои им на кой? Нюхать?
Я поискал, куда деть бутылочку. Небритый деловито упрятал глубоко под топчан, и там звякнуло.
— Не мы первые.
— Колеса, говоришь, — сказал я, переживая спирт, — ну, мы с тобой тогда два брата-акробата. Товарищи по несчастью.
Он некоторое время без вопросов глядел на мои английские «Чёрч», а потом, видимо, решил не вникать.
— Тебя — где? — осведомился наконец добрый самарянин. — Меня ващ-ще возле подъезда! Вышел, ну, через дорогу, у нас на Второй Поречной, на той стороне, в доме квартира, торгуют, ну, этим делом. — Небритый показал под топчан. — Ты не думай, не отравишься. Проверено.