— Т-твою мать! — Судя по звуку, она там пыталась выбраться из-под одеял и прочего. Воодушевилась, значит. — Слушай, это игру такую показывали, из Питера... блин, забыла, как называется... Там тоже, ну, искали этот, клад, с понтом царицы какой-то. Ты — тоже так, да? Как та игра?
Я вспомнил гарроту в жирных пальцах Быка. Вспомнил сломанную шею парня из машины. Вспомнил еще кое-что.
— Да. Как игра. Одни пьют, другие похмелье лечат. Все при делах.
Кушетка возопила под азартно задвигавшейся девушкой Оксаной.
— Слушай, если ты клады находишь, ты богатенький дядечка должен быть. Да?
— Типа Буратино. Пять золотых, и те попятили.
— Не пой! От евриков кошель лопается. — Она смутилась лишь на секунду. — Ну, ты извини, вообще, да? Но ты говорил — помочь. Давай! Я — всегда пожалуйста. Только скажи чего. Думаешь, под разных козлов ложиться — пряники?
Я посмотрел через плечо. Груди девушки Оксаны призывно белели в темноте.
— А хочешь... иди ко мне еще разок. Хочешь? Я тебе так сделаю — не пожалеешь. А, дядечка? Блин, все забываю спросить, как тебя зовут.
— Да какая тебе разница, — вернул я ей ее же фразу, да она наверняка уже забыла.
— Ну, не хочешь, как хочешь. Слушай, а как у тебя получается вообще? Вот так вот просто видишь, и все? А ты говоришь, фирма была, а теперь нет, что ли?
— Теперь нет. Теперь от евриков лопаюсь. Мне хватает.
— Во, блин! Мне никогда не хватает. Тут рублей-то...
— Я дам тебе денег, — сказал я наугад.
И попал.
— Мы клад найдем? А ищешь — как? Ну, скажи, дядечка!
— Да водочки вот выпью, и все делается сразу вроде ясно и понятно. И я действительно выпил свой «Готовность раз», тем более что готовность раз мне, я чувствовал по ситуации, становилась все актуальнее и актуальнее.
Но вместо собранности и азарта перед девизом «Вперед, на бруствер!» — этот стакан оказался неожиданно «стаканом-ластиком», который, показав мне напоследок забавную, но незначительную деталь, растворил наложенную поверх говенной действительности картинку из волшебной сепии. Остались лишь: холодная комната, сырая ночь и беспардонная шлюха на пробздетом диване.
Я пошатнулся.
— Эй! Ты приляг, да?
— Нич-чего. Все под контролем. И на подстраховке. — Я по-идиотски хихикнул. Нашарил трусы, за ними брюки. — Это раньше у народа была проблема: что пить? где взять? на что? Слава богу, вопрос решен. Благосостояние растет. Теперь на первый план выходят более тонкие, но из-за того не менее животрепещущие темы: с кем пить? по какому поводу? во имя чего? Кому выгодно, чтобы ты пил вместе со всем народом, то есть, я извиняюсь, в чем и, соответственно, чья маржа от систематически погубляемой нашей печени? By компрене, девочка?
Разыскав второй носок, я мимоходом сунул ладонь в узкий паз между спинкой доисторической тахты и диванной подушкой и добыл, что там засело, скатившись когда-то из-под одеяла в изголовье.
— Но главный-то вопрос современности, он ведь остался все тем же. Кво вадис?! Или, чтобы было понятнее, — камо грядеши, девочка? Ведь как не получил ответа на этот вопрос один парень две тысячи лет назад, так и по сию пору...
— Херню какую-то мелешь, дяденька, — сказала девушка Оксана неожиданно трезвым голосом. — Куда собрался? Ты мне деньги должен, не забыл?
— Ого, уже должен. Хотя... Посмотри, — протянул ей то, что держал на ладони, — узнаешь?
— О-ой, правда. Нашлось! Ой, дядечка... Значит, не втирал...
Я был рад, что успел одеться. И рад, что успел выпить последний девиз. Но что уйти уже не успеваю, тоже было ясно.
— Плохо работаешь, девочка. Во-первых, слишком много вопросов. Во-вторых, привела меня к себе, черт-те куда, а где гарантия, что я вообще пошел бы? Дальше. Сперва я думал, что тебя ко мне Серый приставил. Присмотреть, пока он там... не знаю, с кем. Потом я увидел, что ты по-настоящему испугалась. В дабле... в туалете. Но главное — слишком много вопросов. Никакая профессиональная девка столько не задает, какое ей дело. Обслужила клиента — гуляй; следующий из очереди. Кстати, ты целуешься неумело. И все остальное... в общем, по-любительски, уж извини. И пахнешь не тем. Не по чину. Все правильно играла, вплоть до бумажник тиснуть, а тут прокололась. Впредь думай. А я пошел.
И, разогнувшись — произносил я свою нравоучительную тираду, мучительно выправляя втоптавшиеся задники у мокасин, — я увидел именно то, что и ожидал увидеть: на меня в упор смотрел черный зрачок пистолета.
Вспыхнул свет, осветил убогое жилице. Оксана держала оружие обеими руками.
— Положи на место. Вещь чужая. Я — и то трогать не стал.