— Не... Андрон подвел, сказал, работа есть, а седой сразу тебя показал. У стойки. Ты отраву свою глотал.
— Молчи, если чего не понимаешь. И слушай, поставь какой-нибудь следующий трек. Я этих слезных исповедей наслушался... Кто из гламура, кто, как ты, — от сохи, а по сути все вы одинаковые. Скучно.
— Может, кому скучно, а это моя жизнь.
— Была твоя жизнь. А теперь жизни твоей настал капут. И никто за тебя не заступится, и никто тебе не поможет. Кроме меня. Ты принца на белом коне хотела когда-нибудь? Ну, все вы хотите... Вот он, перед тобой.
— Принц, блин.
Я представил себя со стороны. Пьяный, грязный, морда разбита, остатки самогона на донышке. Тут, кстати, от моих когда-то бриониевских портков отлип и свалился здоровенный кус глины. Промокли они и на заду.
— Ладно, девочка, не дрейфь. Осталось чуток потерпеть. Напрячься...
— Всю жизнь это слышу.
— Не поверишь, моя жизнь почти втрое длинней, чем твоя, но и я всю жизнь слышал то же самое. Где там водка?
— Сидим, как бомжи.
— Бомжи и есть. Без определенного места жительства. Я — давно, ты — с этого дня... Подбрось-ка еще дощечек, зябко чего-то перед рассветом. Что было в этих бочках? Так воняет...
Девушка Оксана фыркнула, но деревяшки от разломанного бочонка в огонь стала подбрасывать.
Я нашарил скользкий круглый бок, взболтнул, проверяя. Еще есть, но так ведь это последний стратегический запас.
Позвал:
— Эй! Я тебе сдачу отдавал — где?
—...! — зло сказала девушка Оксана. — Так и знала, отбирать будешь, дома спрятала... Спрятала.
— Да, — заметил я несколько элегически и просмаковал сивушный глоток. — Где дом? Где дом наш и хлеб?
В нашем бегстве дыхалки мне хватило минуты на три, не больше. Боль в разбитых ребрах была адская. Пусть земля обезьяне Васе будет щебнем острым, будет стеклом битым, будет гвоздями ржавыми.
Мы пересекли следующую улицу, протиснулись между заборами, шуганули какую-то раннюю тетку, ковылявшую от своих ворот за пес ее знает каким своим ранним делом. Тут улицы одноэтажных частных домов отделялись одна от другой глубокими оврагами, спускаясь вместе с ними к реке. В оврагах, разумеется, пучились помойки, каждой улице своя, эксклюзивная свалка, и мы как раз продрались сквозь одну, и поднялись по мокрому травяному склону, и я отряхивал с ног гнусь и держался за бок.
И тогда — рвануло.
Пламя от дома девушки Оксаны взметнулось клубком, озарило низкие тучи, отразилось на миг в слепых окнах, по ушам ударил хлопок, близко зазвенело разбитое стекло. А потом там загорелось уже спокойней, но мощно, уверенно.
К удивлению, девушка Оксана не стала вопить, зажимая ладонями рот, размазывать слезы ужаса и отчаяния, рвать волосы, бледнеть лицом. Да я бы в темноте и не разглядел. Вообще ни одного человеческого вскрика не раздалось. Только примолкшие было цепные кобели дружно заголосили в свои сто глоток, а я сказал: спокойно, взрыв бытового газа, модная отмазка последнее время. А девушка Оксана сказала по-мертвому: все, п...ц! Бросила через плечо безразличный взгляд на пылающий дом родной и пошла, более не оглядываясь. На меня ее реакция произвела такое впечатление, что я даже догнал и дал ей выпить.
За крайним покосившимся домом пропала в ковылях и чертополохах и та незаметная тропка, что пока вела нас. Голые кусты обступили бандитскими харями. Где-то — далеко — слева осталась река и приречная промзона. Где-то — далеко — справа должен был быть лес. Где-то — далеко — сзади остался этот город. Нам повезло, мы набрели на груду полусырых разбитых ящиков и бочек, и я сумел настругать щепок крохотным складным ножичком, отыскавшимся в кармане куртки, и эти щепочки загорелись, дымя и воняя.
У нас был свет и тепло на ближайший час. Что еще надо людям? Я любовно огладил пластиковый бок бутыли.
— Опять много текста, девушка. Знаешь: душа! помни! в тебя плюнут первой! Кто сказал? A-а, не знаешь. Я это сказал. Или иной гений, но это несущественно.
— Умойся, гений. Вся рожа в кровище. Сейчас светло будет.
— Твои приятели постарались.
— Они мне не приятели, сколько говорить!
Умываться остатками блаженной влаги было бы недопустимым расточительством, хотя, возможно, и показано с медицинской точки зрения, имея в виду дезинфекцию там, то, се. Я, однако, нашел в освещенном круге лужу, где воды было побольше, чем грязи, и кое-как смыл засохшие корки.
— «Если б я сейчас выпил, я не был бы так расщеплен и разбросан... — приговаривал я, шипя и морщась, — не очень заметно, что я расщеплен?»
— Нажрался уже, — констатировала девушка Оксана. Неприветливо констатировала и злобно. Села на корточки и стала думать, глядя в огонь, — взгляд ее остановился, но не по-мертвому, как ее речь, а, напротив, был живым и сосредоточенным.