— Владимир Афанасьевич, кто же вы по специальности? — заинтересовался Рябинин.
— Окончил строительный техникум.
— А почему охранник?
— Во время перестройки сократили, осел здесь, начал сооружать дом, да так и остался.
Теперь, когда интерьер не отвлекал, Рябинин Клецкина разглядел...
Высокий, с длинными жилистыми руками и узким телом. Следователю казалось, что под курткой это тело свинчено из тонких металлических прутьев, но лицо было явно деревянным, почти иконным — темным, крепким, устало-сосредоточенным.
— Владимир Афанасьевич, мы к тебе по делу, — сказал капитан. — У тебя, говорят, тачка хорошая?
— Сам сделал, на рессорах.
— Ее одалживают?
— Те, у кого парники.
— А твой сосед, реставратор, брал?
— На прошлой неделе.
— У него же нет парника?
— Вез скульптуру из парка.
Гости переглянулись — Психею вез. Хорошо, когда стыкуются доказательства, но тут стыковались факты, уничтожающие доказательства. Все-таки следователь попробовал зацепиться:
— Владимир Афанасьевич, что знаете про медного Ярилу?
— Слышал от людей. Да вряд ли это кража: шпана напилась, да и снесли чудище в болото.
Рябинин эту версию давно отбросил по причине запила на плече Ярилы: значит, изучали продуманно. У следователя был вопрос и фундаментальный:
— Владимир Афанасьевич, вы же охраняете парк?
— Но не этот пленэр и не болото.
— Неужели у вас, как у охранника, нет никакой информации?
— На ночь парк закрывают. Я дежурю днем. Смотрю, чтобы не рвали цветы, не ломали кусты, не били статуи... А если шайка, то звоню в милицию... Дорогие гости, кофейку?
Они согласились: информации нет, так хотя бы кофейку. По дороге на кухню Палладьев успел спросить:
— Афанасьич, но из парка статуи тоже пропадают.
— Забор видели? Декоративный.
На кухне Рябинин ждал хрусталя с фарфором, но удивила нарочитая простота. Деревянный струганный стол, две скамьи, бревенчатые стены... В углу кадка, полная сосновых шишек. И запах смолы, крепче всяких духов.
Ниоткуда возникла девица, поздоровалась, включила электрический самовар, расставила толстые фаянсовые чашки, банки с кофе и сахаром. Поскольку она взялась ниоткуда, то и пропала в никуда. Рябинин спросил:
— Супруга?
— Да, Лера.
— Молоденькая.
— Я тоже не стар.
Вопрос о жене, видимо, пришелся хозяину не по вкусу. На желто-загорелую кожу лба набежали горизонтальные очень мелкие морщинки, походившие на песчаные микро-барханчики, оставленные убежавшей волной. Похоже, что убежавшая вода часть желтизны перенесла в глаза: то ли они светло-карие, то ли темно-янтарные. Клецкин вздохнул, сгоняя с лица всякую желтую грусть.
— Владимир Афанасьевич, наверное, такой особняк влетел в копеечку? — спросил Рябинин.
— Хотите узнать, где взял деньги? Покупал только материалы и строил сам. А деньги... Я халтурю по всей округе.
— Зачем такая основательность? Стены толстые, крыша металлическая... Излишества, — уточнил вопрос Рябинин.
Клецкин молчал, видимо, не имея готового ответа. Нет, имел: свой ответ он готовил в форме вопроса:
— А почему все рушится: здания, мосты, семьи, государство? Почему в жизни нет постоянства?
— Строят хреново, — подсказал капитан.
— Именно, — согласился хозяин и глянул на следователя пристальным взглядом, опять темно-желтым.
Они стали пить кофе. Рябинин хотел понять тайну цвета глаз Клецкина. От кофе в чашках? Отражаются сосновые стены?..
Уже вернувшись в прокуратуру, Рябинин понял, что его занимает не цвет глаз хозяина, а чувство незавершенности. Что же он не доделал у Клецкина? Официально не допросил. Это легко восполнить. Нет, не допрос, а какой-то вещественный предмет. А какой?
8
Утро следующего дня не задалось сразу: упал строительный кран. Рябинину пришлось выехать на происшествие. Кран переломился, как сухое дерево, пострадал крановщик. Но поднявшийся в прессе шум возник не из-за него, а из-за новенького автомобиля, который кран припечатал, как пустую консервную банку. Получалось, что иномарка ценилась дороже, чем жизнь крановщика.
Вернувшись в прокуратуру, Рябинин не ощутил чувства сделанной работы. А ведь осматривал, измерял, фотографировал, допрашивал... Не сразу он понял, что беспокойство связано не с падением крана, а с вчерашним посещением дома Клецкина.
Надо было вспомнить, но что? То, чего не знаешь? Знать, что оно есть, но не знать, что это?