— Так вот что ты задумал! Но, Сережа, это же ненормально — тут нет никаких коридоров во времени: здесь никто никогда не пропадал и не появлялся, кроме тебя. Может быть, это был единственный случай, возможно, какое-то смещение, перекос времени и он больше не повторится. Ты будешь только терзаться, дорогой. Неужели тебе так невмоготу жить с нами?
— Пойми, Лидуша, человек должен жить в том временном отрезке, где родился и вырос. Во мне еще не отболела, не отпустила война, а вы давно уже все забыли.
— Неправда, не забыли. Просто прошло столько лет. Уже не только выросло, но и завяло поколение внуков, которое о войне знает лишь из книг. Это далекое прошлое, понимаешь. Славу богу, что этот кошмар не повторился за прошедшие годы.
— Дело даже не в том, что память об ушедших и настрадавшихся за годы войны померкла, — вы совсем другие. Меня давит, душит ритм, в котором вы живете. Мне непонятна бессмысленность вашей извечной суеты. Ради чего? Денег, комфорта? Куда делась человеческая доброта, сострадание? Прости, я, наверное, говорю банальности, и это не в обиду лично тебе. Все совсем просто: война, несмотря на всю свою безжалостность, свою чугунную, корежащую силу, где столько смертей и зла, учит как-то особенно ценить человеческую жизнь, жалеть живущих на земле, любить сильнее и преданнее.
— Сережа, поверь, мы такие же, как и вы, и если грянет беда, все быстро отлетит, вся эта шелуха. А потом люди должны жить лучше, иначе зачем все ваши муки. Конечно, этот сегодняшний вещизм, суета, Москва завалена бананами, вон, Витюшка вчера сказал, что они ему надоели, а мне во время войны обыкновенные витаминки, знаешь, такие маленькие горошинки, которые мама тайком приносила мне иногда из больницы, где работала, казались необыкновенной сладостью. Удивительно: живем в достатке, а людские пороки — жадность, стяжательство, холодность души — расцветают, как сорняки на грядках, и не изведешь их никак. А может быть, это особый знак: таков твой удел — принести в наш одеревеневший мир частицу духовного тепла, истинные, а не выморочные чувства, высветить осатаневшим в вечной суете и давке людям ценность обыкновенных человеческих радостей, напомнить о сострадании к ближнему. А что, может быть? И если такое предназначение, так зачем вставлять палку в колесо судьбы?..
— Зачем ты так высокопарно подыгрываешь мне? Пойми, каждому поколению судьба, рок, назови как хочешь, предопределяет свою среду обитания, свой мир. Младенца можно безболезненно перенести из одного времени в другое, но для человека, прожившего половину своей жизни в одном мире, впитавшего в кровь привычные ощущения своей эпохи, усвоившего восприятие окружающего и окружающих, свойственное его времени, более того, прошедшего через такую мясорубку, как эта война, прошедшего вместе со своими современниками, такое перемещение убийственно. Мне холодно в сегодняшнем мире, мое пребывание здесь бессмысленно. Конечно, я лишь только попробую уйти...
— Если бы только ты знал, как тяжело нам жилось после войны. Мама болела после твоего невозвращения, дядю Пахома чуть не посадили. Огромное спасибо ему, помогал, чем мог.
— Пусть тяжело, но я хочу туда, к маме, к тебе, маленькой... наконец, к самому себе.
— Я так боюсь снова тебя потерять. Я не верю в возможность твоего возвращения именно в те годы. Мне страшно за тебя: вдруг какой-нибудь новый провал во времени, и ты исчезнешь навсегда.
— Лидуша, ты пойми, я должен попробовать. — Он обнял ее за плечи. — Прости, дорогая, но порой мне так одиноко, как будто я один на этом свете, даже ты своим теплом и любовью не можешь этому противостоять. Дело в том, что вы за эти годы стали совсем другие, незнакомые, как будто, на земле появился новый вид homo sapiens. Вы сами не замечаете этого превращения, а меня оно отторгает от современных людей. Я хочу в сорок пятый, в свой мир, и мне почему-то кажется, что именно сегодня у меня есть шанс. Прости, милая. — Он привлек ее к себе и поцеловал мягкие, с сильной проседью волосы, а затем заспешил к двери.
— Сергей, я боюсь, если тебе вдруг удастся то, что ты задумал, что будет с нами? Ведь все может измениться, наша сегодняшняя жизнь, если ты вдруг появишься сразу после войны. А как же Витюшка, Ксения?
Она еще что-то говорила, но он уже не слушал ее. Оторвав наконец от себя руки сестры, он еще раз торопливо поцеловал ее, с силой оттолкнул и заспешил к двери. Ему показалось, что кто-то стоял на лестнице, в темноте и при его появлении испуганно шарахнулся в сторону. Раздумывать было некогда, он легко сбежал вниз и ушел в наступающую ночь.