Он шагал так быстро, как будто от скорости его движения зависел исход сегодняшнего вечера; это была та же дорога, что привела его год назад на дачу сестры. Вот справа наплыл железный витой забор, за которым громоздился ярко освещенный трехэтажный особняк с круглой башенкой; хозяин, кажется, заезжий армянин. Такие виллы, разграбленные, с валяющимися на полу книгами в дорогих переплетах, со спящими солдатами по нескольку человек в роскошных кроватях, он видел в Польше, Восточной Пруссии; только, как правило, виллы эти окружали огромные старинные парки, а не куцые дачные участки. Что там кричала ему вслед Лида? Ну конечно, она боится, как бы не нарушилась их обустроенная, комфортабельная жизнь. Злоба к сестре родилась в его сердце. Разве он не принял крестную муку, прошагав пол-Европы, проваливаясь в бездну бреда и корчась от боли в лазаретах и госпиталях после ранений? И тут же подумалось: тогда, стреляя и вгрызаясь в землю под сумасшедшим обстрелом, мучаясь от фурункулеза из-за нередких ночевок на снегу, а иногда от раздражающей чесотки из-за грязи и вшей, он не воспринимал свое участие в гигантской людской бойне как продуктовую карточку на льготы и довольствие в будущем, а просто воевал, как вся страна. Что он разозлился на сестру? Она ребенком тоже хлебнула лиха, и почему что-то должно измениться в ее сегодняшней жизни, если он исправит злую шутку, что сыграло с ним время. Как обрадуются мама, дядя Пахом, если он объявится сразу после войны и все возьмет на себя, даст возможность не надрываться старикам, отдохнуть.
Вот и глухой зеленый забор, который он тогда принял за ограду воинской части. Как-то зимой, гуляя, он разговорился с одним из охранников этого плотно занавешенного от людских глаз клочка земли и узнал, что внутри три дачи: у одной хозяин — банкир, у другой — известный шоу-бизнесмен, у третьей — еще кто-то, а забор возвели после того, как полтора года назад «грохнули» одного из них. «Что-то не поделили», — сказал охранник. Тогда Сергей вспомнил эпизод: как не смог выполнить приказ — расстрелять немца, по недоразумению наткнувшегося на их сильно истаявшую часть и тут же испуганно поднявшего руки при виде советских солдат. (Был он грузный, в возрасте, может быть, и управлялся где-нибудь на солдатской кухне.) В тот раз они чуть не попали в окружение и было не до пленных — ему и еще одному солдату отдали приказ: расстрелять, а он не смог — перед тем как нажать курок, рывком поднял ствол вверх, — мог вполне попасть под трибунал, а тут... Почему так обесценилась человеческая жизнь? Тогда, под пулями, сами, часто погибая, пытались спасать порой совсем незнакомых людей. Война рождает ненависть к любой форме насилия. А теперь? Какая-то противоестественная тяга к насилию — все это кричало, лезло, царапало душу с экранов телевизоров, кино, накладывало отпечаток на лица людей в каждодневной толкотне и давке. Может быть, людям уже тесно на земле? В сорок пятом думалось: еще немного потерпеть, пострадать — и после победы мир и покой воцарятся на веки вечные.
— Сережа! — кто-то бежал за ним.
Лида? Все боится, что в ее жизни не будет драгоценного Петюни. Нет, тоненькая фигурка то появлялась, то исчезала в тени деревьев. Тата! Но сейчас он не хотел видеть даже ее. Сергей прибавил шаг.
— Сережа, подожди. — Она наконец поравнялась с ним.
— Тебя Лида послала? Зачем? Что вам всем от меня надо?
— Никто меня не посылал. Я весь вечер ждала, когда ты вернешься из Москвы, поднялась к тебе, хотела постучать, но в это время пришла тетя Лида. Она меня не заметила, но я слышала весь ваш разговор.
— И что?
— Сережа, не уходи.
— Тебе-то что?
— Ты появился, и мне стало легче жить. Понимаешь, мне было очень одиноко, только мама — и все.
Она стояла перед ним, и свет последнего подбитого фонаря на углу зеленого забора оконтуривал ее подтянутую фигурку; светлые волосы казались темными, а лицо молочно-белым; покатость плеч придавала женщине беззащитный и как будто озябший вид.
— Татка, мне тоже было хорошо с тобой. Спасибо за ту ночь, и прости меня. Вы с Лидой помогли мне прожить этот год, но я должен, должен попробовать вернуться в свое время, меня там ждут: мама, мои сверстники, маленькая Лидушка, мои боевые товарищи. Сегодня я был у Большого театра и не нашел тех, кто воевал со мной все эти четыре года, — они так изменились, что я их не узнал.
— Я все понимаю, но, может быть, ты привыкнешь. Я помогу, если захочешь, если позволишь, я всегда буду рядом.
— Спасибо тебе, но помочь мне не в твоей власти. Мне кажется, я останусь калекой в сегодняшнем мире. Поверь, мне душно, тяжело оставаться здесь. Конечно, я лишь попробую. Спасибо тебе, но прощай! — Он привлек ее к себе и поцеловал в лоб так, как там, у Большого, поцеловала его бывшая любовь, Зиночка Дроздова, а затем, развернувшись, заспешил уйти.