Федор торжественно раскрыл книгу и положил перед Викторией фотографию девицы, в которой с большой натяжкой можно было увидеть ночную гостью.
— Это она? — спросила Виктория.
— Она!
Женщины есть женщины. Пока своего не получат, не успокоятся. Виктория пригубила бокал с коньяком и стала перелистывать книгу стихов Блока. Якобы невзначай, она наткнулась на железнодорожный билет и стала его между делом изучать. Затем быстро спросила:
— Федя, помнишь, ты мне говорил, что ты в тот же день приехал, что и я, а билет за прошлый месяц. Значит, ты мне солгал?
Федор возвел руки к небу.
— Я так и знал, что у тебя только одно на уме! Ты уже столько раз пытала меня на эту тему... Да, я приехал раньше, но уверяю тебя, ни одна женщина, кроме старушки хозяйки, не переступала порог этой квартиры. Тебе не к кому меня ревновать. Я расскажу сейчас, а ты мне не поверишь. И вообще, почему я должен перед тобой оправдываться?
Федор сделал вид, что хочет обидеться.
Виктория его остановила:
— Если сможешь правдоподобно оправдаться, то, уверяю тебя, не пожалеешь.
Чего скрывать, за недельные труды, за то, что он доказывал ей, что она единственный свет в его окошке, Федор ожидал тяжеловесного презента.
— Хорошо, я покажу, чем занимался весь этот месяц, только ты отвернись.
Виктория отвернулась. А Федор вышел в холл, сбросил с себя дешевый китайский хлопок и облачился в персиковый костюм, в белые туфли из мягкой кожи, в сорочку с пышным жабо, на голове появилась белая шляпа, а в руках гнутая трость.
Концом трости он осторожно постучал в полуоткрытую дверь, ведущую в единственную комнату, и нарисовался на ее пороге.
— Смею ли обеспокоить? Виктория Петровна здесь собирается почивать?
Перед Викторией стоял высокий, стройный, молодой мужчина, с чистым лицом и пронзительными глазами. Денди! Джентльмен. Мачо! Все три сравнения легким облачком отразились на ее челе.
— Собиралась! А сейчас в раздумье!
Федор стоял в проеме двери.
— Ваш покорный слуга весь этот месяц до встречи с вами одевался подобным образом и, как форменный идиот, как павлин, в гордом одиночестве фланировал по городу. Вы можете, достопочтенная Виктория Петровна, этому поверить?
Виктория улыбнулась:
— С трудом. Но объясни мне, Федор, зачем?
Федор перекинул трость на руку и сказал:
— Эти ежедневные прогулки не поддаются никакому объяснению. Это клиника. Спросите что полегче.
— Спрашиваю, Федя! Ты так ни с одной женщиной и не познакомился?
Федор отрицательно покачал головой.
— Были поползновения со стороны слабого пола, но мне некогда было. Я спешил в ремонтную мастерскую забирать «Альфа-Ромео»! Поэтому вынужден был отклонить несколько заманчивых предложений посетить элитный бар или дорогой ресторан. Сами понимаете, «Альфа-Ромео» — скоростная машина, а если я еще буду подшофе... Дамы входили в мое положение и очень сожалели. Я вежливо откланивался. Ах, вы бы видели, как красиво я их покидал и гордо нес голову. Виктория Петровна, до встречи с вами на женщин я смотрел свысока!
А в тот день, когда я встретился с тобой, я переоделся. Знала бы ты, как после месяца этого идиотизма я хотел женщину. Я тебя видел нагой, у меня мурашки на теле высыпали. А если еще представить, что ты была похожа на нее, — Федор показал на фотографию, — твоя участь была решена. Так что можешь ревновать меня к себе самой, но не к тем продавщицам из дорогих бутиков, в которые я, владелец «Альфа-Ромео», входил. И мой бумажник не соответствовал придуманному мной образу. Имидж, как сейчас говорят, боялся уронить. Девки сами падали мне в руки, только моя машина была в ремонте. Я вежливо прощался, разочаровывая девиц.
— Вот теперь я верю тебе! — смеясь, сказала Виктория.
Они выпили. Лад и мир, установившиеся у любовников, придает совершенно иное очарование ночи. Ночь истекает дурманящими запахами олеандра. Под окном молчаливыми стражами стоят зеленые кипарисы. Завистница-луна льет на льнущие друг к другу тела влюбленных свой далекий холодный свет.
— Скажи, негодник, что я самая красивая женщина на свете, — просит Виктория.
В лунном свете Федор раздевает свою гостью и заливается соловьем:
— Хмельней твоей красы не пил я зелья. Что женщины земли, когда твоя нога попрала шар земной. Ты видишь эти линии? Божественный изгиб, нежнейшее творенье. Нога царицы! Белый мрамор! Уста твои — сладчайший мед. Какая сладость, Вика, ты! А грудь твоя, мне кажется, сейчас забрызжет соком. О женщина, любимая моя. У ног твоих я. Раб я твой! И паж. Исполню я любое приказанье. Ты только молви слово. О, милая! Позволь, мне называть тебя сладчайшей.