— Эй, ты че это куришь, давай иди ебошь!
— Помнишь, у тебя был случай, когда ты по пьянке полез целовать двенадцатилетнего мальчика?
Лицо бригадира мгновенно белеет, он сдавленно глотает слюну и оглядывается по сторонам.
— Ты это, ты че это? Ты это...
«Мамочки...»
— Какая у вас тут работа самая легкая? — спрашиваю я, медленно выпуская из легких мутноватый дымок.
Но через какое-то время они находят способ избавиться от меня, и тогда я просто иду на другую работу, я нигде еще сильно не перетруждался. У каждого навалено в шкафу, разница только в размерах куч.
Станки одновременно замолкают, и в тишине я слышу звон в ушах, мерзкий, несмолкаемый, приобретенный за три месяца работы здесь. Я устало плетусь в раздевалку, от звона постоянное ощущение, будто у тебя тяжелейшая форма гриппа, и ни энергии, ни радости от этого не прибавляется. Как же меня все это уже достало! Работа, жизнь, ядрики! Жена...
Нужно не забыть купить хлеба... Господи, это не главное. Главное в том, что я больше не могу! В Том, что я уже не в состоянии слышать их мысли, это беспрерывное копошение червей, не знающих света и не желающих его знать. Господи!
В раздевалке едкий запах работяг, каждый вечер пьющих от безысходности дешевый суррогат. Его смрад выходит через поры вместе с потом и усталостью, они уже отравлены им навсегда, но иногда я завидую им. Как же мне хочется быть отравленным тем же, чем и они, но я не могу. Я не могу глотать эту муть, меня выворачивает, я не ощущаю ни опьянения, ни радости, я не нахожу успокоения; тот яд, который во мне, сильней.
Шумный, спешащий город обволакивает пылью и выхлопными газами; я, сжавшись в металлический шарик, прорываюсь сквозь него вперед. Вечер — самое трудное время, мысли озлобленных, усталых людей похожи на маленьких черных скорпионов. Они выцеливают и бросаются на мой мозг, жалят его, причиняя невыносимую боль, и я едва сдерживаю крик, мне хочется сдохнуть, но я не могу. Мне нужно купить хлеб, иначе этот ад дома, эти пропитанные ненавистью мысли моей жены. Когда-то она до безумия любила меня, а теперь... И я знаю, почему она меня ненавидит... дьявольские ядрики!
Очередь вздрагивает от напряжения, обливается потом и желчью, ее тошнит от самой себя, я заключен в ней, мне нужен хлеб. На прилавках безумствуют фиолетовые и красные комочки, перепрыгивая друг через друга, сталкиваясь и разлетаясь в разные стороны, я закрываю глаза. Я не могу видеть, слышать, я жить не могу!
— Уснул, что ли?! — истеричный крик.
Я открываю глаза, передо мной жирно напомаженные губы, сведенные в судорогах ненависти.
«Еще один мудак!»
— Давай заказывай! — кричат мне ядовито-красные губы продавщицы.
— Полторы булки, — тихо говорю я.
— Еще чего! Я резать не буду!
«Чмо!»
Фиолетовые ядрики облепляют ее лицо, сжимаясь, протискиваются в ноздри, заползают под синий халат, красные сливаются в одно большое пятно...
— Вы знаете, то дерево в школьном дворе, его все-таки срубили, вам жаль? — еле слышно выдыхаю я, опираясь на прилавок.
Она берет в руку длинный нож, напомаженные губы начинают подрагивать, глаза расширяются, и узкое лезвие входит прямо под левую грудь. Она удивленно смотрит на свою руку, убившую ее и, закатив глаза, валится на пол...
Ты бежишь вперед. От чего? Или к чему? Остановись, река, посмотри на меня. Я такой, каким ты сделала меня, я стал похож на тебя — бегу от себя, чтобы вернуться к себе. Твой яд сделал свое дело.
Стены зеленого цвета, рассеянный успокаивающий свет, стол с двумя аккуратными стопками папок, за ним бородатый человек в белом халате; из рукавов, словно мурены из нор, две руки с надутыми венами. Напротив я, на деревянном стуле, сложив на коленях замок из кистей рук. Я смотрю вниз, стараясь не встречаться взглядом с этим человеком, я пытаюсь быть осторожным в ответах. Если бы я только мог не отвечать, просто встать и уйти, но это невозможно. Отсюда не уйти, не ответив правильно.
И еще я не хочу видеть своих вечных спутников, эти красные и фиолетовые шарики, подарок бегущей где-то там, далеко отсюда, реки. Он может заметить даже один вскользь брошенный на них взгляд, и тогда не помогут даже правильные ответы. И тогда снова нейролептики, электрошок, кожаные ремни, впивающиеся в тело, солнце с другой стороны решетки.
— Итак, — человек с муренами из рукавов значительно покашливает — Вы перестали видеть своих друзей?
Я раскаянно улыбаюсь...
— Да, у меня прошли галлюцинации, — отвечаю я.