— Ну... ладно, я не против. — Славик всегда был покладистым парнем.
— Вот и отлично. Через два-три дня после оговоренного ужина я без каких-либо перезвонов приеду к тебе на работу, отдам гонорар и заберу свой рыжий пиджак, в котором ты пойдешь в кафе. Вот он, держи и не забудь надеть. Тогда же ты расскажешь мне, как прошел ужин, причем с максимальными подробностями: что исполнял оркестр, кто тебя обслуживал и т. п. Ты должен запомнить как можно больше мелочей.
— Тебе нужно алиби! — воскликнул Славик.
— Пусть будет так. Я готовлюсь не просто к разводу, а к большому суду, и у меня есть свой сценарий. Не стану тебя посвящать, не взыщи. Ну что, по рукам?
— Да, только на ужин ты мне дай деньги сейчас. Мало ли, сколько там чего стоит!
— Возьми двести евро. Этого хватит, даже если девушка будет голодной. И сними с пальца обручальное кольцо: у тебя должны быть мои приметы. Свой телефон я в целях конспирации пока тебе не даю.
— Ты и раньше был партизаном, — с осторожным восхищением произнес Славик, немного располневший и уже не слишком похожий на Эдика.
Выйдя на улицу, она пошла к Наталье Петровне. От своей холодной жизни Света обычно отдыхала у Саныча или у Натальи Петровны, мамы своей школьной подруги Ольги. Недавно Оля переехала с мужем в Питер, и Наталья Петровна осталась одна. Свету она принимала с удовольствием и отчасти переносила на нее свою тоску по дочери. Конечно, разговоры в последние времена велись уже не те. Света рассказывать о своей жизни и вовсе разучилась.
В этот вечер ее визит к доброй женщине служил всего лишь продолжением алиби. По дороге она злобно дергала собаку. Вокруг себя ничего не видела, кроме блуждающих в темноте окон. Сан Саныч как-то сказал ей, что грех — это порция смерти, выпитая наяву. Она тогда не поверила, не задумалась.
Опять же для алиби она пожаловалась Наталье Петровне на мужа, дескать, пьет и домой девок таскает.
— И сегодня позвонил из офиса уже навеселе. Посмотрите! — показала синяк на плече; женщина всплеснула руками. — Я даже боюсь идти домой, — дожала тему Света.
— А ты оставайся, Светочка, у меня. Утро вечера мудреней.
Света смотрела на хозяйку, слушала ее слова и, сама того не осознавая, завидовала ей. Ровная, тихая внутренняя радость Натальи Петровны стоила всех на свете любовников с их машинами и квартирами. «И как Наталья Петровна умудрилась ни во что не вляпаться?!»
От нервного напряжения стали слипаться глаза. Растроганная хозяйка подробно рассказывала о том, как живется дочке в Питере, но заметила, что Света не слушает.
— Ложись, Светик, на диване, а твою собачку я сейчас покормлю и в коридоре оставлю. Авось она уснет на новом-то месте. Ты не простыла часом?
Перед самым сном, когда часы на стене прозвонили полночь, она позвонила Эдику на новый номер — долго вслушивалась. Каждый гудок был как нож: вонзили — вытащили, вонзили — вытащили. Напрасно ждала, стиснув сердце: ответа не было. (Эдик тогда уже вышел на зов Лолы, оставив телефон в машине.)
Мама Эдика все-таки услышала их приход и вышла в коридор.
— Кто она? — спросила, не сильно стесняясь присутствия гостьи.
— Знакомая, — ответил Эдик. — У нее неприятная история, девушке требуется отдых. Иди спать, мама.
— Она похожа на проститутку, — прошептала мама, ближе придвинувшись к сыну.
— Ты недалека от истины, только не выкидывать же ее из окна. Пусть ляжет на папином диване. Постели ей, пожалуйста.
— Ты очень плохо выглядишь. Пил? Я сегодня по телефону услышала новый термин о спаивании населения — упийство. Меткое словцо, правда? — Она поджала губы и склонила голову набок (получилось почти как у Жоры).
— Да, очень меткое слово. Иди спи, и никому ни слова, а то бедной девушке влетит. Покойной ночи! Нет, лучше говорить спокойной — спокойной ночи!
Когда ложился, вспомнил про Свету, но за то, что она не принимала участия в его убойных страданиях, Эдик не позвонил ей: пусть тоже мучается.
Закрыл глаза и увидел ползущего к нему Жору. Открыл — в темной комнате лоснились давно знакомые предметы; сейчас они приняли отчужденный или осуждающий вид. Некоторые предметы были почему-то черней темноты. Он закрыл глаза — Жора опять полз навстречу. Открыл и посмотрел в окно. Там висела мутная тьма; в ее разрывах чуть дрожали мелкие звезды, совершенно никому не нужные, как металлическая пыль в небесах. «А ну вас всех!» Он встал, достал из папиной тумбочки бутылку. Папа умер два года назад, он тоже покойник, он уже два года находится где-то среди покойников, только умер он в больнице, это хорошо; впрочем, неизвестно, что с ним делали врачи. Они не пугали его, не травили, не мучили? Эдик надеялся, что нет. Из его тумбочки, пропахшей душистым табаком, Эдик достал бутылку виски, изрядно отпил из горлышка... еще отпил, потом лег. Зажмурился крепко. Жмурки... жмурики.