Светин любовник Эдуард Сатин в меру хитрости трудился коммерческим директором в компании, которая поставляла в Россию кафель. В начале девяностых дело приобрело размах, потом случился значительный срыв, но к две тысячи второму году продажи опять выросли, и в две тысячи восьмом коммерческий директор компании «Три тюльпана» был бы всем на свете доволен, если бы довольство было доступно азартному, самолюбивому человеку. Но как же быть ему довольным, если генеральный директор кафельной фирмы Валера Смальцев зарабатывал еще больше, в роскошные командировки ездил чаще и держался с Эдиком уже не на приятельской ноге, а барственно, особенно в присутствии посторонних. Есть такой плебейский способ самовозвышения — через унижение других. Нормальный человек, когда подходишь к его машине, дверку открывает и вылезает оттуда. Валера Смальцев окно кнопочкой опускает и даже пальцы не высовывает. Ты к нему наклоняешься, словно в билетную кассу. Недавно Эдик поймал себя на том, что после такого разговора у него челюсти слегка онемели — явление, должно быть, знакомое китайцу, говорящему с мандарином или партийным боссом. В печени поднялся жар. «Да что бы ты один сделал?! В каких машинах и куда бы ездил, прохвост?» — воскликнул про себя Эдик. Поговорить откровенно со Смальцевым, напомнить о своих заслугах, а также о правилах товарищества момент все не выдавался.
Начинали они вместе и вместе это дело придумали, за пивным столом. Голова Смальцева тогда не вмещала проблем, и в глазах его не было света, будущее казалось Валерию Дмитриевичу темным. Но Эдик сел с ним рядом и взялся уговаривать. Он умолял Смальцева бросить науку и пойти на торговую биржу брокером. Удалось. И зацепились ребята за денежную ниточку, потянули. Разве не так было? Зачем Смальцев это забыл? Эдик переживал обиду сильно, как измену. «Я тебе припомню!»
Сам Эдуард Сатин за время коммерческой деятельности тоже изменился: потерял сердечность, освоил цинизм, как изучают роль, в которую затем входят навсегда. С другими он поступал так же, как Смальцев поступал с ним, то есть использовал в своих интересах. Но себе он такой подход прощал, а Смальцеву нет. Все же Эдуард Сатин один во вселенной, и здесь следует проявлять человечность в порядке эксклюзива.
Как раз в период охлаждения отношений между руководителями кафельной фирмы Эдик увлекся Светой Кирюшиной. Время его жизни сгустилось. Жена Эдика в его жизнь добавляла своей гущи. Узнав об очередной его измене, она решительно потребовала развода и приобретения отдельной для себя квартиры. Грозила скандалами, судом, ребенком, доносами в налоговые органы... Эдик пришел одолжиться к своему бывшему другу и ныне генеральному директору Смальцеву. Тот выслушал рассказ о семейной драме, покрутил головой, хмыкнул:
— Ты можешь взять кредит в банке. Ты ведь состоятельный человек.
— В банке? — Эдик поперхнулся. — Под бешеные проценты?! Валера, одолжи мне сто тысяч евро на один год. По старой дружбе! Неужели откажешь?
— А ты куда свои деньги дел?
— Купил землю под Москвой по твоему совету.
— Продай.
— Да ты что! Дело только разворачивается!
— Когда я советовал, ты не говорил о семейных проблемах. В годину семейных проблем советы бесполезны и за дела браться не стоит.
— Не могу продать: у меня круговые обязательства! Я не просто доход потеряю, я врагов наживу.
— Могу дать тебе заем на условиях кредитных процентов: шестнадцать годовых, это минимум.
— Ты спятил, Валера!
— Нет, Эдуард. Позвони по кредитным банкам, узнай, какие у них ставки.
— В кредитных банках у меня не друзья работают!
— У денег вообще нет друзей, Эдик. Ты же не сочувствия просишь, ты просишь денег. И я должен тебе сказать, что не по чину твоей жене квартира за сто тысяч.
— Да какие сто тысяч, Валера?! Ты где находишься?! Триста! И то курам на смех. Двести у меня есть, мне ста не хватает.
— На триста, Эдик, она личиком не вышла. Ты ей попроще купи, за двести, которые у тебя есть.
Эдик сильно хлопнул дверью. «Полегче», — донеслось у него за спиной. Тут он и осознал, что Валера ему все перегородил, да при том еще и куражится. Глухая злоба поднялась в нем. Но час расплаты не пробил, потому что способ расплаты не родился в его злопамятном извилистом уме.