За все время трапезы на лице моей гостьи не отразилось ни единой эмоции, и, несмотря на количество выпитого, она, казалось, совершенно не опьянела. Язык у нее так и не развязался, и она по-прежнему вела себя сдержанно. Налив Метрессе рюмочку граппы, я отправилась наружу, чтобы сбить мороженое, которое планировала подать вместе с тирамису. На улице было ужасно холодно, и я моментально замерзла. Впрочем, мороженому такая температура воздуха только на пользу. Поместив миску с ингредиентами в тазик с ледяной водой, я принялась энергично взбивать их венчиком. Подняв глаза, увидела на небе бесчисленные звезды, тихо мерцавшие надо мной и моим ресторанчиком.
Я была счастлива.
Я была так счастлива, что защемило в груди. Казалось, я сейчас перестану дышать и умру.
Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я стану готовить мороженое под открытым небом. Кто бы мог подумать, что моя мечта осуществится так быстро…
Стук венчика наполнял темноту, точно ритмичная мелодия. Я добавила в миску несколько капель рома, и его терпкий аромат щекотал нос. Белый пар выходил изо рта и растворялся в ночной прохладе. Обернувшись, сквозь шторы на окне я увидела, как Метресса подносит ко рту рюмку и залпом выпивает граппу. Рюмка была резной, из бабушкиного набора эпохи Тайсё. В морщинистой руке Метрессы она сверкала, точно драгоценность.
Дождавшись подходящего момента, я вынесла в зал десертную тарелку с тирамису и ванильным мороженым, а также чашку эспрессо. Кофейные зерна были с Окинавы, поданный к напитку коричневый сахар произвели там же. Метресса закрыла глаза и сложила руки перед собой, будто охваченная волнением монахиня во время молитвы.
Я снова шмыгнула на кухню и, встав с той стороны занавески с зеркальцем, смотрела на лицо гостьи. Мои руки тряслись, изображение в зеркальце тоже дергалось. Я вдруг осознала, что Метрессе уже больше семидесяти лет, и почувствовала себя так, словно смотрю старый зарубежный черно-белый фильм, пытаясь представить, каково это — не улыбнуться ни разу за десятки лет, каждый день оплакивая возлюбленного. Мне было не вообразить, какое темное и глубокое отчаяние испытывает женщина, понимающая, что ей уже никогда не суждено увидеть мужчину, которого она любит всей душой.
Метресса поднесла чашку к тонким губам и отхлебнула эспрессо, после чего изящной серебряной ложечкой отделила от шарика мороженого аккуратный кусочек и отправила его в рот. В зеркальце я видела, что она зажмурилась и замерла. «Зубы от мороженого свело?» — встревожилась я, но тут Метресса снова открыла глаза и уставилась на зажженную люстру, свисавшую с потолка. Вероятно, крошечные огоньки навеяли моей гостье воспоминания о днях, проведенных в обществе возлюбленного при уютном свете этой люстры. Пожилая дама сделала еще глоток эспрессо, съела полную ложку тирамису, опять ненадолго закрыла глаза, а потом снова медленно подняла взгляд на мерцающую люстру.
Прошло некоторое время, и Метресса доела все, что я для нее приготовила. Допив эспрессо, она прошептала нежным, точно первое весеннее солнце, голосом:
— Благодарю за угощение. Все было очень вкусно. Большое спасибо. — И низко поклонилась.
Я впервые слышала ее голос, и он оказался чувственным, гладким и ровным, будто поверхность, все шероховатости на которой были тщательно обработаны наждачной бумагой. Он словно загипнотизировал меня, и на краткий миг я увидела перед собой ту жизнерадостную молодую женщину, которой Метресса была много лет назад.
Отойдя от стола, гостья сказала, что желала бы ненадолго прилечь. Я взяла ее за руку и подвела к диванчику, мысленно отметив, что кончики ее пальцев теплые. «Самгетхан подействовал, — сказала я себе. — Кровообращение улучшилось, и сейчас она сможет хорошенько выспаться».
Метресса мирно проспала на диванчике до самого утра.
Несколько дней спустя в ее жизни тоже произошло чудо. Впервые за многие годы она сменила траурную одежду на что-то светлое и даже рискнула выйти из дома без трости.
Я ходила по супермаркету, выбирая хозяйственные мелочи, и вдруг краем глаза заметила кого-то нарядного. Обернувшись, я увидела пожилую даму в ярко-красном пальто, модной шляпке с перьями и с нежно-розовой помадой на губах. Сначала я предположила, что передо мной состоятельная иностранка, неведомым ветром занесенная в наши края, однако, приглядевшись, охнула: «Да ведь это… Да ведь это Метресса!»