Голос ко мне по-прежнему не возвращался. Помнится, если живое существо не использует те или иные возможности своего организма, оно постепенно их утрачивает. Эту версию я услышала еще ребенком. В тот вечер я почему-то сидела за стойкой бара «Амур» и ела лапшу быстрого приготовления, как вдруг порядком набравшийся посетитель наклонился ко мне и со смехом сказал: «Ты знала, что у трансвеститов пенис делается все меньше с каждым годом? Все дело в том, что они перестают использовать его по назначению». Сейчас, невольно применяя эти слова к своему голосу, я не могла не думать о том, что он тоже утрачивается и, если я пошевелю в горле пинцетом, а потом сплюну, голос вывалится изо рта. Впрочем, такая перспектива меня не особенно страшила, ведь она не лишала меня главного союзника — способности готовить. Кулинария стала едва ли не основной моей жизненной потребностью, а для того, чтобы готовить, голос не требовался.
Когда мама вернулась, я с прискорбием поняла, что наши отношения не изменились ни на йоту — мы по-прежнему были как две противоборствующие стороны, ведущие холодную войну. Я относила себя к числу людей, в чьем сердце найдется место для любви к каждому, кто живет на этой планете. Лишь одного-единственного человека в мире я была не в состоянии полюбить, и этим человеком являлась моя родная мать. Неприязнь к ней залегала на той же глубине моей души, что и любовь ко всему живому. К сожалению, никто из нас не способен постоянно поддерживать кристальную чистоту в водах своего сердца, и подчас эти воды неизбежно мутнеют. Уверена, даже самые набожные святые переживали мгновения, когда с языка срываются одни только грязные слова. В не меньшей степени я уверена и в том, что у приговоренного к смертной казни заключенного есть в сердце искра истинного сострадания, пусть даже такая крохотная, что ее видно только под микроскопом.
Стремясь к тому, чтобы воды моего сердца оставались как можно более чистыми, я решила и дальше хранить молчание. Когда плывут рыбы, со дна реки поднимается ил и вода темнеет, но, если я сохраню спокойствие, ил опустится обратно и вода снова сделается чистой, а именно этого мне и хотелось. Я пообещала себе следить за состоянием вод своей души в те минуты, когда буду иметь дело с матерью. Обращать внимание на то, как они загрязняются и очищаются. Кто-то сказал бы, что я начала игнорировать мать, однако я предпочитаю формулировать это иначе: я предоставляла ей пространство. Пространство для спокойствия, в котором воды могут остаться тихими, а ил неизбежно осядет.
В таких вот размышлениях я и проводила первую неделю января. Морозным солнечным утром порог «Улитки» переступил Кума-сан в лыжном костюме.
— Ринго-тян, хочешь побывать на ферме, где выращивают редиску?
Это было неожиданное приглашение, однако я приняла его не раздумывая. Мне выпал шанс лично отблагодарить людей, чьими усилиями на рождественском столе пары в бунгало появилась свежая хрустящая редиска.
Я надела красный анорак и темно-синие лыжные штаны, обулась в свои обычные полусапожки и вышла из дома. Ту часть дороги, которая была проезжей, мы с Кумой-сан одолели на снегоходе, а затем надели снегоступы и зашагали пешком. Мы направлялись к полю, раскинувшемуся на крутом склоне с обратной стороны одного из пиков-близнецов. По словам Кумы-сан, в земле, под плотным слоем белого снега, продолжала расти редиска.
— Давно хотел показать тебе вид оттуда, — произнес мой друг, отдуваясь и поправляя лямки тяжело нагруженного рюкзака.
«Что он там тащит такое увесистое?» — недоумевала я, шагая вслед за Кумой-сан в полном безмолвии, которое нарушало лишь поскрипывание снегоступов, похожее на писк кролика, выбирающегося из норки.
Вокруг со всех сторон были только снег и лед. По чистому, точно голубой океан, небу медленно плыли облачка. Кума-сан остановился, повернулся ко мне и произнес:
— Подснежники!
Проследив, куда указывает затянутый в перчатку палец Кумы-сан, я увидела распустившийся цветочек, свесивший белую головку с длинного стебля. Потом еще один, и еще, и еще… Целая россыпь цветущих подснежников!