«Так случилось, что я временно утратила голос».
Вскоре я уже разместилась на заднем сиденье тесного дешевого микроавтобуса. В отличие от ночного экспресса, который на всех парах летел сквозь ночь, микроавтобус еле тащился по дороге. В положенный час из-за горизонта показалось солнце, и у меня заурчало в животе. Вспомнив о рисовом шарике онигири, оставшемся от вчерашнего обеда, я вытащила его из корзины, в которой перекатывались лишь бумажные салфетки, носовой платок и кошелек с горстью монет.
Поскольку мой работодатель не мог позволить себе роскошь обеспечивать персонал бесплатными обедами, по утрам я готовила онигири и брала их с собой. Я экономила, потому что мы с любимым мечтали открыть собственный ресторан. «Интересно, каковы шансы, что план все-таки осуществится?» — на миг задумалась я. Затем этот вопрос смыло, точно кто-то вылил мне на голову ведро белой краски.
Отложенные по крупицам деньги мы держали не на банковском счете, а дома в шкафу. Я складывала десятитысячные купюры в пачки по десять штук, и как только пачек становилось десять — то есть мы накапливали миллион иен, — я помещала их в конверт, заклеивала его и убирала в запасной футон, свернутый рулоном и лежавший в шкафу. Сколько же конвертов туда перекочевало? Увы, и этот вопрос оставался без ответа: стоило мне начать копаться в памяти, на голову снова опрокидывалось воображаемое ведро белой краски.
Аккуратно развернув фольгу, я вытащила расплющенный рисовый шарик, положила его на ладонь и поднесла ко рту. Разжевала и ощутила на языке кусочек умэбоси — маринованной сливы. Вкус у нее оказался какой-то непривычный, что меня ужасно удивило, ведь это была слива из последней партии, которую мы готовили вдвоем с бабушкой. Маринование предполагало множество разных нюансов: так, по ночам мы по очереди проверяли сливы, следя, чтобы они не заплесневели. Летом три дня держали их на веранде и переворачивали каждые несколько часов, разминая кончиками пальцев, — это помогало размягчить волокна. Постепенно сливы приобретали красивый темно-розовый оттенок. Чтобы добиться такого эффекта, другие хозяйки добавляют в маринад щепотку красной периллы, но бабушка обходилась без этой хитрости.
Какое-то время я сидела неподвижно, держа во рту кусочек маринованной сливы. Кисловато-горький вкус, проникавший в самую душу, был для меня дороже всех сокровищ мира. Перед мысленным взором опять замелькали воспоминания о годах, проведенных с бабушкой, и слезы уже были готовы брызнуть из глаз и заструиться по щекам, но мне удалось смять отчаяние в комок, и он осел где-то в горле.
Именно бабушка стала моим проводником в мир кулинарии. Сперва я просто наблюдала за тем, как она готовит, со стороны, но вскоре осмелела и начала подходить ближе, вставала рядом и училась, постигая кулинарные секреты. Бабушка редко объясняла что-то словами, но обязательно давала мне попробовать каждое блюдо на каждом этапе приготовления. Анализируя разницу во вкусовых ощущениях, я запоминала, как взаимодействуют текстуры и сколько соли нужно для того или иного блюда.
В доме моей матери царило радикально противоположное отношение к еде. Как правило, мама ограничивалась тем, что открывала консервные банки либо грела полуфабрикаты в микроволновке. А вот бабушка делала вручную абсолютно все вплоть до пасты мисо и соевого соуса. Она даже сама сушила дайкон! Помню, как я изумилась, узнав, сколько жизни содержится в одной-единственной чашке настоящего мисо-супа — и вяленые сардины, и стружка тунца, и соевые бобы, и ферментированный рис, и многое другое!
Когда бабушка стояла на кухне и творила волшебство, мне казалось, ее окружает божественный свет. Даже глядя на нее издалека, я ощущала умиротворение, а уж когда помогала, чувствовала себя так, словно принимаю участие в некоем священном ритуале.
Поначалу бабушкины выражения, которыми она описывала разные количества приправы (например, «тэкито» — «в самый раз» и «амбай» — «точно в меру»), были для меня как набор звуков, но со временем я вникла в их значение. Только эти слова и могли охарактеризовать идеальный вкусовой баланс, который в итоге обретали бабушкины блюда.