Тонкие сосульки свисали с крыш домов, похожие на обвислые груди пожилой женщины, и отбивали четкий ритм капели. Слушая этот ритм, я вдруг вспомнила о том, сколько раз слышала шаги Гермес, чувствовала ее запах, замешивала тесто для ее любимого хлеба, сколько раз она улыбалась мне точно младшая сестренка.
Думаю, у мамы на душе творилось то же самое.
Во время первых разговоров о предстоящем забое мамин голос звучал задорно: «Я сама со всем справлюсь! Поспорим, чем пахнет ее кровь? Я уверена, что розами, ведь Гермес — мое второе „я“!» Но с каждым днем, приближавшим неизбежное, жизнерадостность исчезала с маминого лица, да и аппетит сходил на нет.
Десятки, нет, сотни раз я подходила к маме с блокнотом, раскрытым на странице с вопросом: «Ты не передумала?», но мама отвечала слабым старушечьим голосом:
— Нет. Пожалуйста, сделай это.
Поначалу мама еще планировала пригласить профессионального фотографа, чтобы тот сделал их с Гермес последний общий снимок, но дальше слов дело не зашло. Вечером накануне назначенного дня мама выскользнула из дома и навестила Гермес. Из окна своей комнаты я видела, как мама приблизилась к Гермес, расцеловала ее, крепко обхватила обеими руками за широкую спину, после чего положила перед Гермес буханку хлеба с орехами и, пока та уплетала любимое лакомство, бесшумно вернулась в дом.
Гермес сбивчивым шагом топала по узкой горной тропе, вдоль которой уже зеленела первая трава. Глазки Гермес сморщились и запали. Казалось, она одновременно смеется и изо всех сил пытается не разрыдаться. Меня тоже раздирали противоречивые чувства, я не могла понять, правильно ли поступаю.
Вот бы эта горная тропа не кончалась, как волшебная лестница. Вот бы мы с Гермес просто гуляли, наслаждаясь весенним солнышком. Вот бы мамина болезнь оказалась лишь дурным сном. Вот бы мама улыбнулась нам, встречая с прогулки, а я бы помахала ей рукой и воскликнула: «Мы дома!»
Увы, вскоре мы прибыли к заброшенному дому, который принадлежал местному фермеру — другу детства и однокласснику Кумы-сан. Последнее время фермер и его семья разводили коров и торговали молочными продуктами, однако в прошлом они держали и других животных, в том числе свиней. За исключением особых случаев, забой скота вне скотобойни сейчас считается незаконным, однако фермер в детстве помогал деду забивать свиней и по сей день периодически оказывал такую услугу по знакомству.
Гермес все знала. Или, вернее, все чувствовала. Своя собственная участь, мамина болезнь, конфликт между мамой и мной и другие сложные, неописуемые эмоции, которые бурлили в моей груди, — ничто из перечисленного не являлось для нее тайной.
Я присела на корточки, поймала взгляд Гермес и пристально посмотрела ей в глаза. Мордочка напоминала человеческое лицо, но не старушки, а какого-то мудрого старичка-отшельника. Длинные белые ресницы Гермес искрились в лучах полуденного солнца. Я протянула сведенную от волнения руку и кончиками пальцев коснулась щеки Гермес. Она чуть приоткрыла рот, словно улыбаясь в ответ на ласку, а потом неспешно закрыла глаза.
«Спасибо, Гермес. Хотя наше знакомство длилось недолго, каждое мгновение рядом с тобой было для меня особенным».
Как могла, я постаралась передать ей эти чувства. Затем бесшумно выпрямилась и отошла в сторону, гадая, поняла ли Гермес мое прощальное послание. Кума-сан и его друг крепко схватили ее сзади.
— Ринго-тян, не передумала? — шепнул Кума-сан. — Обратного пути не будет.
Не в силах дать какой-либо ответ, я просто сгорбилась и наклонила голову так низко, что, казалось, вот-вот коснусь макушкой земли. Несколько мгновений я смотрела на насекомых, ползавших у моих ног, затем медленно выпрямилась и расправила плечи. Когда я подняла глаза, солнце вспыхнуло, будто огненный шар.
Судорожно вдохнув, я вознесла к небесам последнюю молитву о Гермес:
«Пусть она покинет этот мир быстро и без страданий».
— Начали! — скомандовал друг Кумы-сан.
Они перекатили Гермес на спину, связали веревкой ноги — сперва передние, затем задние, протянули между ногами шест и подняли его. Как и ожидалось, Гермес, молчавшая еще полминуты назад, начала кричать от страха. Ее голос был таким же отчаянным, как плач новорожденного младенца, умоляющего о защите. Я зажмурилась, но продолжала слушать, запечатлевая в памяти каждый звук.
Мужчины закрепили шест на двух прочных ветках дерева, росшего возле дома, и ополоснули Гермес водой. Она по-прежнему была жива, просто обездвижена. По-видимому, она устала визжать, потому что теперь моих ушей достигало только ее тяжелое дыхание. Я открыла глаза и на негнущихся ногах поплелась к Гермес, чей живот надувался с каждым вдохом, будто резиновый шарик. Кума-сан поставил под деревом большое чистое ведро. Приготовления подошли к концу.