Опыт работы в различных заведениях — кофейне, баре-идзакая, шашлычной-якитория, ресторане органической кухни, популярном кафе и, наконец, турецком ресторане — отпечатался на моем теле, запечатлелся в крови, плоти и на ногтях, точно годичные кольца на дереве. Меня обобрали до нитки, я осталась без одежды и без защиты. Но умение готовить не украли, и потому я точно знала: сдаваться рано.
Сделав глубокий вдох, я нацарапала вопрос и робко протянула листок матери.
«Мама, если я обещаю работать усердно и прилагать все усилия, ты позволишь мне арендовать сарай и открыть там ресторанчик? Пожалуйста…»
Я положила обе ладони на татами и сделала глубокий уважительный поклон.
«Хорошо. Но обещай, что не сдашься на полпути. Ты должна довести дело до конца».
Внимательно проследив за выражением моего лица, мама протяжно зевнула, поднялась и пошла спать.
Итак, у меня будет свой ресторанчик. Мама одолжила мне денег, однако под такой грабительский процент, что кредитные компании лопнули бы от зависти. Это нисколько не обескуражило меня, ведь я много лет мечтала о собственном заведении. Боль от утраты всего, что еще недавно составляло для меня смысл жизни, была нестерпимой, но она же стала катализатором, побудившим сделать большой прыжок вперед. Прыжок, о котором я не осмелилась бы даже помыслить буквально сутки назад.
Впервые за долгое время я направилась в свою комнату, ожидая увидеть, что там все переделали. К моему удивлению, вещи лежали на тех же местах, где я оставила их перед отъездом. Выдвинув ящик шкафа, я достала бордовый спортивный костюм с белыми полосами по бокам и тотчас переоделась. Хотя костюм был тесноват, меня порадовало, что я смогла влезть в него спустя десять лет.
Горшок с закваской я отнесла на кухню и поставила в прохладное, хорошо проветриваемое место. Мамина кухня, как всегда, выглядела удручающе. Вокруг замызганной раковины застыла мыльная пена, к губке для мытья посуды прилипли объедки, несортированные отходы были свалены в одно ведро, а на обеденном столе в художественном беспорядке стояли чашки из-под местной лапши быстрого приготовления. Видеть подобную картину на бабушкиной кухне мне не доводилось ни разу.
Открыв наугад кухонный ящик, я увидела внутри вылинявший пакетик сушеных водорослей, тотчас задвинула ящик обратно и вдруг с изумлением ощутила, что на сердце потеплело. Думаю, только в тот момент я в полной мере осознала, как мне повезло, что горшок с бабушкиной закваской был в безопасности. Бабушка берегла его словно зеницу ока и сохранила, несмотря на все передряги, выпавшие на ее долю. В детстве я любила заглядывать в этот горшок и просила бабушку еще раз повторить историю, как он уцелел во время войн и землетрясений. Бабушка, родившаяся в эпоху Тайсё, унаследовала его от своей матери, так что, вероятно, закваска передавалась в семье из поколения в поколение со времен эпохи Мэйдзи или даже Эдо — иными словами, являла собой нечто уникальное. Пожелай я сделать такую закваску сама, у меня ничего не получилось бы, а уж о покупке и вовсе говорить не приходилось. Содержимое горшка представляло собой волшебное ложе, на котором овощи счастливо отдыхали до тех пор, пока не будут готовы вновь явить себя миру и стать частью кулинарного шедевра.
Все те годы, что горшок находился у меня, я заботилась о его содержимом, аккуратно добавляя то мандариновую кожуру, то стружку тунца или вяленые сардины, которые использовала для варки бульона к мисо-супу. Иногда выливала туда стаканчик пива или крошила кусочек хлеба, чтобы активизировать молочнокислые бактерии. Помню, бабушка рассказывала, что у каждого человека свое соотношение молочнокислых бактерий и наиболее благотворно влияют на закваску прикосновения ладони женщины, недавно родившей ребенка. Я с трепетом подняла крышку с горшка, вдохнула терпкий аромат и почувствовала бабушкино незримое присутствие.
Я посидела у окна, ожидая, когда закончится дождь. Затем отправилась на прогулку по окрестностям. Голова бурлила от идей, рассудок был ясным, спать не хотелось. Кроме того, меня не отпускало желание навестить дорогое моему сердцу дерево.
Пройдя по знакомой горной тропе, я взбежала на холм к самому любимому месту во всей деревне. Там, на холме, росла раскидистая смоковница. И хотя десять лет вдали от дома я совсем не скучала по родной матери, по этому дереву я тосковала и неоднократно видела его во сне.
Только здесь, на этом холме, я могла по-настоящему открыться душой. Только здесь, в окружении величественной природы, а вовсе не в обществе матери или одноклассников я позволяла себе быть такой, какая я есть на самом деле.